Александр МИЛЬШТЕЙН / Мюнхен /

РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬ

— Это не то, что ты думаешь.
— Ты хочешь сказать, что это ещё не алкоголизм.
— Я не пью один.
— Да, я видела, как ты чокаешься с распределителем… То
есть ещё не с фонарём… Я всё вижу, не показывай руками!
— Ты так и не смогла меня воспитать… Но я не показы‐
ваю — я развожу.
— Вот именно. Я вижу, что все со стаканчиками, но никто…
— Ты давно здесь стоишь?
— … не налегает на выпивку, как ты грудью на амбразуру!
— На амброзию.
— Витя, ты чего?
— Я чего?! Это же вернисаж — святое дело немного вы‐
пить.
— Да‐а? — сказала Рита, демонстративно оглядываясь, — и
что же здесь выставляется?
— Я, — сказал Тиновицкий. — Шучу. Вот, смотри, — он
отошёл на шаг от распределителя и указал на висевший там
якобы рекламный плакат.
Разумеется, она приняла работу Анке и Имке за рекламный
плакат‐афишу, какие висят на распределителях по всему горо‐
ду, а слова Тиновицкого — за продолжение неудачной шутки.
Ему пришлось объяснить ей, что, во‐первых, это не простая
афиша, во‐вторых, все, кто стоит вокруг, получили приглашения.
Стало быть, он, тоже получивший приглашение, ещё не стал
труболётом, как она, вероятно, подумала «…в силу своей рас‐
пущенности подглядев, как я допиваю «шантре»…»
Тут он, впрочем, прервался, осознав, что Рита могла услы‐
шать чмок, раздавшийся после осушения мерзавчика, и вспом‐
нил мифологическую, как минимум, харьковскую медсестру,
которая не ставила банки больным, а многократно целовала их
в спину и уходила, а они лежали, думая, что на них стоят банки,
пока больничное начальство её однажды не застукало во время
очередной процедуры.
Рите этот звук должен был показаться особенно омерзи‐
тельным.
Её ведь с какого‐то момента раздражало его мнимое чав‐
канье во время поедания «первого», вот и щёчку для поцелуя
она не подставила, как в прошлый раз (он вспомнил).
«Чмоки‐чмоки…»
Тиновиций окинул взглядом посуду, стоявшую на трёх шка‐
фах — «как банки на спинах больных…» (подумал по инерции).
— Не смотри на меня так. — сказал он и попробовал улыб‐
нуться. — В худшем случае я подпадаю под категорию «сеньор
из общества». Нет, ну что тебя так удивило? Такой концепт…
родился у Анке унд Имке — мол, раз уж их кунст будет висеть
на распределителях…
— А почему — на распределителях?
— Долго объяснять, — сказал Тиновицкий (хотя этого он и
сам ещё не знал в тот момент и выяснил, вспомнив её вопрос,
уже позже — во «Фраунхофере»). — В общем, многофазовый
проект под названием «Gem(einsam)». Слово «einsam» —
в скобках… при поддержке серьёзного фонда, кстати, соци‐
ально значимый — там сочли… Тотальное одиночество, сбои
в диалектике множественного и единого… Поэтому такие на‐
питки — в контексте… — и Тиновицкий указал рукой на выстро‐
ившиеся вразнобой мерзавчики и чекушки с егермайстером
и «шантре», а также высокие красноголовые бутыли с дешёвым
«сектом» (что есть немецкое шампанское).
— Вот именно, — продолжил он. — Анке и… Имке поду‐
мали: раз уж их картины будут висеть на распределителях, то
есть серых железных будках, которые мы каждый день ви‐
дим и не видим… пусть и на вернисаже будет выставлено ви‐
димо‐невидимо того, что… или — тару от чего, ну правиль‐
но… выставляют там бомжи… То есть это всё так, антураж,
чисто символически… ты же видишь, никто ничего не пьёт на
самом деле, им бы только попиздеть… — сказал он, деловито
отделяя от белого усечённого конуса стаканчик и наливая в
него «сект».
— Выпьешь? — спросил он, протягивая стаканчик Рите.
— Спасибо, мне надо идти. Я опаздываю на концерт.
— Чей, если не секрет?
— Не секрет. Герберта Шуха в Геркулес‐зале.
— Правда?
— У меня абонемент в филармонию. Годовой.
— У тебя або в филармонию?!
— А что тебя так удивляет?
— Да нет, ничего.
— Ну, всё, Витя. Я пошла, — сказала она и прикоснулась к
плечу преграждавшего ей путь парня, который сразу же раз‐
вернулся и сделал немножко театрально жест, будто подхватил
свалившийся с неба свёрток с младенцем… После чего качнул
обеими руками справа налево, склонив в ту же сторону голо‐
ву — Рита, заулыбавшись, сделала шаг и исчезла в толпе.
Да, он был удивлён. Он что‐то ещё вспомнил, осматривая
бутылки… уже так по‐хозяйски, как, бывало… открывая дверцу
«бара» с зеркальной задней стенкой в их мебельной горке му‐
качевского производства.
Тиновицкий действительно не пил тогда один — никогда, а
Рита вообще не пила, только «пригублялась» к бокалу по
праздникам, и всё спиртное, которое приносили гости на один
день рождения, если не распивалось, «настаивалось» до сле‐
дующего.
Бутыли, размноженные зеркальным задником, казались
призрачными.
Они уравнивались со своими отражениями в степени бес‐
плотности и гипнотизировали Тиновицкого, не провоцируя же‐
лание их осушить.
Тиновицкий имел привычку пить содержимое «бара» впри‐
глядку: повернуть золотистый ключик, торчащий в тёмной по‐
лировке, опустить дверцу и сомнамбулически полюбоваться
минуту‐две неприкосновенным запасом, произнося тихонько:
«Так, что у нас тут… «Солнце в бокале», «Белый аист», «Южная
ночь», «Чёрный доктор»…»
Кто‐то сравнивал бар в советское время с окном, проруб‐
ленным на Запад, может быть, Бродский… А для Тиновицкого
это было окно ещё в пространстве времени: запад как буду‐
щее… Внутри которого он задумается над тем, что там внутри
ящика — распределительного.
Возможно, ему представилось на миг, что те же полки до
потолка — как в старом австрийском шкафу, стоящем в той
кнайпе, где он и сейчас как вроде сидит… «Нет, не надо фор‐
сировать этот пастиш, — подумал он, впрочем, — эту так назы‐
ваемую диссоциацию личности… не занимайся самоогово‐
ром… я сейчас весь здесь, а там меня нет… и в этих шкафах нет
виски и джина, там только клеммы, плинты, разветвляются
сигналы, бегут в дома… и дальше… быть может, добегают и
туда, где бабушка Риты разговаривает по «первому беспро‐
водному телефону».
Тиновицкий засмеялся было даже вслух, но быстро замол‐
чал, подумав, что окружающие подумают, что у него не все дома.
Роза Львовна — бабушка Риты, назначила своей подруж‐
ке совместый поход в синагогу, и в условленное время, когда
та не зашла за ней, Роза Львовна набрала её номер и закри‐
чала в трубку (будучи глуховатой, она всегда кричала, а по
телефону особенно): «Зинаида Марковна, где же вы, я же
вас жду!»
«Роза Львовна, я здесь!» — закричала в ответ Зинаида
Марковна, подошедшая как раз в этот момент к подъезду. Ти‐
новицкие жили на втором этаже, окно открыто… весна, в возду‐
хе белые конфетти… «Где вы? — кричит Роза Львовна, — я вас
не вижу!»
Зинаида Марковна вошла во вкус и не пошла в подъезд —
не хотелось с больными ногами подниматься на второй этаж
без лифта, она продолжала задорно кричать, стоя под окнами:
«Да здесь я! Я уже пришла!» — «Где же вы? Ничего не пони‐
маю! Я вас не вижу!» — удивлённо кричала Роза Львовна, и так
они общались несколько минут, Тиновицкий и Рита хохотали в
другой комнате.
— Виктор, пойдёшь во «Фраунхофер»? — услышал он вдруг
и увидел пухлое личико Анке.
— А как там все поместятся? Там же сейчас народу полно
наверняка…
— Не все идут, — сказала она, — человек пятнадцать изъя‐
вили желание… А мы вчера заказали стол на двадцать пять пер‐
сон, так что место будет.
— Ну, раз место будет, — сказал Тиновицкий, — почему не
пойти, мы теперь так редко общаемся…
— Прекрасно! — сказала Анке, — минут через пять, — и
положила ему в рот (он послушно открыл и стал тщательно
жевать, хотя и не хотел шоколада) конфетку с коньячной на‐
чинкой.
После чего Тиновицкий задумчиво постучал по боковой
стенке распределителя, вспоминая, о чём он только что вспо‐
минал.
«Ах, да, — сказал он, — первый беспроволочный телефон,
ну конечно…»
Однако теперь, когда обе подружки лежат там же, где ка‐
бели, их разговор слышится по‐другому…
«Где же вы?»
«Я уже здесь!»
«Почему же я вас не вижу?!»
«Я здесь!»
Тиновицкий подумал, что не хочется идти… Хочется залезть
в железный ящик, как в сейф… И провести там всю ночь.
До скончания времён.
«Звуки в сейф я на вечность сложил, а не в банк. Ну, на кой
мне проценты?..»
Но до «Фраунхофера» вообще‐то рукой подать… Так что
пойду, пожалуй… Ну да, пойду.
Варум нихт.
Тиновицкий подумал, что в этом всё дело — в близости, вот
если бы ему сейчас предложили пойти в более далёкое место,
или поехать, он бы отказался, потому что приток энергии, вы‐
званный алкоголем, закончился. Оттого и хочется забиться в
щель, как таракану… проникнуть в распределитель, как будто это
подстанция какая, трансформатор, ага, подзарядить батарейки…
Ну да, его уже стало прибивать ко дну — куда бы он и залёг
теперь, в свою холостяцкую берлогу то есть, купив по пути на
заправке бутылочку «августинера» на сон грядущий.
Но он решил, что ещё может побарахтаться и потарахтеть.
Да ведь он уже и сказал, что пойдёт, зачем дёргаться… От‐
куда‐то взялось ещё шампанское, он вылил всё в стаканчик и
сказал: «Auf ex!» — чокаясь с незнакомым парнем.
«Каламбур, — зачем‐то сказал Тиновицкий, выпив, — «ауф
экс» — «пить до дна», но в прямом смысле и — «за быв‐
шую!»…», nicht wahr.
Но говорить, что она только что здесь была, он не стал,
осёкся. Ну, кому это интересно? Может быть, Инке… в меньшей
степени — Анке… но уж точно не этому парню, которого он ви‐
дит впервые.
«Ах, эта «экс» так спешила в зал Аполлона… — сказал Тино‐
вицкий себе (парень уже куда‐то исчез), — или там, Геркулеса…
Аполлон это — в греческом… Ах, Аполлон!.. в Греции всё есть…
как в раю… А как там в раю, товарищ Райкин?.. Есть с кем пого‐
ворить? Рита, стало быть, уверена, что я стал алконавтом… то‐
гда как я аргонавт! Золотое руно… где же ты, золотое руно…»
Герой наш стал что‐то совсем сентиментальным… Он
вспомнил, как при царе Горохе встречали Новый год в пустой
квартире, где им предстояло жить их прошлую, но тогда ещё
будущую жизнь — життя до побачення… и как он там смешал
всё подряд — примерно вот как сейчас, только не в таких коли‐
чествах… Бард Савл — новый их общий знакомый и «тайный
доброжелатель», как он его назвал за глаза, рассмешил Риту
пением «Я ма‐аленькая балерина…», а Тиновицкому подсказал
рецепт «нового модного коктейля»: «треть водки, треть коньяка
и треть шампанского».
Выпив залпом стакан этого «байконура», Тиновицкий почти
мгновенно уснул и пролежал неподвижно до утра на матрасе,
расстеленном на полу.
Они едва не расстались после этого: Тиновицкий обвинил
Риту, как минимум, в «соучастии в глумлении» — как он назвал
слайды, которые сделал Савл со товарищи, обставив его по пе‐
риметру бутылками… Очень смешно, ха‐ха‐ха, ничком из года в
год… «А ты б сошла с ума, там в шлюзе так темно… И потому до
дна допей своё вино…», — шептал он своей бывшей половине,
обнимая её в другой Новый… но она не слушалась и по‐
прежнему не пила и не пьёт.
Майне Экс тринкт нихт ауф Экс.
Ин унтершид цу мир.
Впрочем, в прошлую встречу Рита с гордостью сообщила,
что пьёт теперь вино.
Только итальянское, только отменного качества — бокал
или два во время обеда.
И у неё абонемент в филармонию.
Да, так вот же… Тиновицкий вспомнил, почему взлетели у
него брови, когда он это услышал, и едва не отклеился ус… Он
перевоплотился, вжимаясь в распределитель — пытаясь дос‐
тать дальнюю бутыль, как будто попал обратно… за железный
занавес… Туда‐туда — за плинт… под плинтус… и побежал по
виткам кабеля искрой, как в кино, когда зрителя переносят во
флэшбек…
Туда, где он ещё не носит усов и женат на Маргарите, но
уже началось недопонимание, разъедающее брак, как ржа… и
вот, чтоб, значит, не разверзлась за ржой пропасть, которая уже
зияла… Чтобы вернуть, стало быть, утраченное духовное един‐
ство, скрепить узы и связать скрепы… Тиновицкий придумал
нечто такое… что вспомнив сейчас, стоя на улице имени оптика
Фраунхофера, не смог не рассмеяться.
Он решил вспоминать отсюда поподробнее… отчего ему,
конечно же, захотелось накатить ещё, и он посмотрел на почти
полную бутылку с яичным ликёром, который он пробовал, ко‐
гда было ещё светло.
Но пить не смог — ликёр был ещё более вязкий и мерзкий,
чем егермайстер… И даже — чем коньячная начинка конфет,
которые раздавала Анке…
Как бы гоголь‐моголь… из крутых яиц… ну, или «в мешоч‐
ках»… проспиртованная манная каша… которая вся из комков,
бр‐р‐р‐р…
Или всё‐таки…
Нет, поколебавшись, Тиновицкий не стал это пить и в су‐
мерках, когда… в принципе, не так пугал ядовитый цвет… Но —
нет.
На афише концерта, висевшей рядом с Успенским собором
(где был тогда Зал органной и не только — музыки), рядом
стояла фамилия композитора, написавшего вальс, под который
проходят бракосочетания, и того, который убил свою жену.
Тиновицкий невольно улыбнулся, проходя мимо, а через
сто метров остановился и вернулся к билетной будочке.
От неожиданности и Рита согласилась — он застал её этим
врасплох. То есть даже не сочетанием композиторов — он во‐
обще не вдавался в такие тонкости, но самим предложением.
Они уже не помнили, когда вместе ходили в концерт.
И вот пришла суббота, Рита зашла на кухню, где Тиновиц‐
кий читал «Московские вечера» или «Утренний Харьков»… И он
опустил газету, и поставил чашу с чаем на стол, уже что‐то
предчувствуя — по тому, как она тихо вошла, как смотрит на не‐
го… Так что почти и не удивился, когда она сказала: «Витя,
можно я тебе в чём‐то признаюсь?» — «Можно». — «А ты по‐
обещаешь, что ты не будешь меня ругать?» — «Обещаю». —
«Даёшь слово?» — «Даю». — «Мне так не хочется идти на этот
концерт…»
Слово Тиновицкий сдержал — не проронил после этого во‐
обще ни звука, но себе сказал, что пойдёт и по дороге предло‐
жит билет первой встречной.
Вот так вот.
Он даже произнёс вслух — правда, уже на улице — слова,
скандировать которые кандидат в Верховный совет СССР от го‐
рода Харькова Е. Е. Евтушенко учил незадолго до этого толпу в
парке имени Горького.