Александр САМАРЦЕВ / Киев /

НЕТ, НЕ УЧИТЕЛЬ, ОН ДРУГОЙ

Соснора — особенный звук. Неопределимо теплый, под‐
робный, за которым и сейчас не угадывается никаких школ (ни
питерской, ни южной, ни футуристов с приставкой «нео»). Вея‐
ло от него той самой «песней», на чье горло «агитатор и гла‐
варь» якобы наступил, но менее «левой» и взаправду лирич‐
ной. Никто из нашего поколения Соснорой не воспользовался.
У Бродского легко брались на вооружение поза, приемы пере‐
носов и калькуляторство, арсенал же Сосноры скорее выдавал
Протея. Назвать его «гений» было бы пошлостью (не верхом
её, но все равно). Понятно, что задним числом я пытаюсь при‐
слониться к мифу. Самым актуальным из поэто‐мифов на ру‐
беже 60‐х–70х представлялась квадрига «Женя‐Андрей‐
Роберт‐Белла» (в любой нумерации). Да, это был массо‐
интеллигентский миф, оттепельно‐советский, — «ну и ладно
(как сказал бы Н.Рубцов), и добро». Живя вне «кухонь», залпов
СМОГа и отчаянных бдений у монумента в прожекторах на
Маяковской, каждого из четверки я читал отрывочно, хотя и
жадно. Редкие строки Сосноры, упоминаемого рядом с той же
обоймой, скорее просачивались, чем доходили – через «Поэти‐
ческий словарь» Квятковского или братские могилы типа «Дней
Поэзии». Один такой «День», выуженный из букинистических
развалов областного центра на Волге (второй после Москвы
малой родины), меня и добил. Альманах датировался, не сов‐
рать, 63‐м годом, а «тысячелетье на дворе» стояло (во всех
смыслах) брежневское («стильное» — по выражению Васили‐
ны Орловой). Листнув книженцию, я мгновенно прилип к тому,
кого искал — имя пленяло, растягиваясь, резонируя: Со!‐сно!‐
ра!‐а!… — и ничего не видящий глаз ткнулся в концовку стихо‐
творения «Порт»: «Море! В солнечном салюте, // В штор‐
мовой крамоле!// Отчего ты вышел в люди,//А не вы‐
шел в море?». Так почва нашла зерно, а зерно — почву: яркие
(преломленно‐хрустальные своей неточностью) рифмы, чувство
правоты в слове «крамола», горечь «невыхода» (или выхода
н е т у д а), наконец, море, точнее, брызги берегового шторма,
разъедающие страницу — я кожей воспринял весь этот «мо‐
роз». Наш городской молодежный клуб по тем временам лю‐
бил зазвать столичных, главным образом, полуопальных, звезд.
После Визбора и Высоцкого в феврале 1971 года дошла оче‐
редь и до Сосноры. Худенький, зоркий, ленивый (этакий зэк
с налетом жеманства), он к вязкой плавности жестов подмеши‐
вал храбрый и одинокий юмор: «Бросив рваный рубль на
стойку,// Из занюханных стаканов //Пьют чесночную на‐
стойку // Аджубей с Хачатуряном» — ерническая баллада,
задевающая имена, по той эпохе, за гранью цензуры, включала
дюжину катренов, не меньше), но смеяться было «в лом» —
невинные, карнавальные какие‐то мишени (я еще тогда не до‐
рос до «Столбцов» Заболоцкого), автор же хохота сдержать не
мог. Нас, «тупых», вроде бы не замечая. Мы повезли его после
выступления на квартирку М. Береславского, затерянную в глу‐
бинах района, метко названного «Безымянкой». Гость закурил и
съёжился, как тот самый, рубцовский «волк, садясь на табурет».
«Можете вообразить, где вы сейчас? — я действовал по обста‐
новке, — что за этим окном?». «Ад!» — выпалил Соснора серь‐
езно. («Ад в том числе» — добавлю сегодня, с утратой жалости
к утерянному аду). Вдруг я понял: поклонения не будет, и это
хорошо. Разрешил ему б и т ие на о т м а ш ь и залюбовался, не
теряя близкой дистанции. У меня под боком дышала класси‐
ка — при всей залихватской пене — с каплей достоевщинки, но
знающая толк в летописях; всадник, но всадник не из будущего
нобелиата (длиннострочный, бубнящий), а «Династии Вольной
Орды», медленный метеор, оруженосец Луны. Куча образов
роится, как вспомню. Оценок не было, но мне хотелось поедин‐
ка. Зачем? Затем, что стихия ждет отзыва. «Давать отчет себе
лишь самому» — дерзость этого самоотчета в нем была, не
презрение к инаким — а просто дерзость. До отчаяния друже‐
ская в своей доступности. «После нас, — Андрея. Беллы, Васи,
etc. — укоротил он моё «кто бы мог подхватить эстафету?» —
никого нет! Не вижу. Да и быть не может!». Господи, я догады‐
вался, что это чушь, я и сейчас того же мнения, зато какая!
(«Имярек, — заметила одна безжалостная поэтесса, — идиот.
Но ему можно»). Ему, Сосноре (ну, пусть моей о нем легенде),
м о ж н о б ы л о , м о ж н о с е й ч а с , в с е г д а м о ж н о — гар‐
мония, она и в Африке всего превыше, у естественности доста‐
точно русел, как правило, единственных. Он, «воитель и вая‐
тель» не ради соперничества, задал отсчет о б р а з а п о э т а
в ц е л о м , а это стихами подпитывается, но в чем‐то (ересь, ко‐
нечно) важнее стихов. Его конкретных стихов, где инверсион‐
ный взрыв синтаксиса не обязательно «попадал в ноты».
Странное дело: сквозь обаяние многое в его строках резало по
чувствам, как нож по фарфору — но безо всякого ущерба (тут я
возвращаюсь к началу) для мифа. Не оставил зарубок на сажен‐
це этого мифа и личный контакт. Можно было читать стихи ту‐
да‐сюда въедливо, находя то интонации Роберта, в другом уг‐
лу — навязчивый акцент Слуцкого, в третьем — кирсановские
переливы. И все это скопом не заслоняло его, Сосноры само‐
достаточность, отдельность. Главное ждало своего часа (если
поддаться стереотипам). Час подоспел в 2006‐м — Пушкинская
премия. Как раз на переломе к нему от первой, в некотором
дыму, встречи, произошла вторая, зимой 1984. Метаметафори‐
сты — Парщиков и Илья Кутик, на чьей квартире состоялись
чтения, видели в нем если не гуру, то все равно предтечу —
протеизмом, текстовой уплотненностью, наконец, имиджем,
Фигурой. Теперь это был практически оглохший революционер‐
классицист‐имперец. Он читал длинные поэмы: «Возвращение
к морю» и еще одну, чрезвычайно барочную, с нарочито рас‐
ползающимися рифмами в пятистопном ямбе («гладиатор —
гладиолус», «едины — египтяне» и массой подобных). Речевое
имперство закреплял чеканный цезарианский профиль на по‐
даренной в тот вечер фотографии (смутные посиделки в «аду»
71‐го, разумеется, отъехали для него на дно). Собственно, испы‐
тания мифом на этом закончились. До сих пор я уверен, что
двух дарованных встреч довольно. В нескольких моих опусах,
сильнее же всего в поэме «Провинциальная сказка» легко
черпнуть соснорин звуковой навар, я не стыжусь этой малой от
несостоявшегося поединка всплывшей дани — взять всегда
удается лишь своё. У кого‐то из поколения учителя были, я же,
благодарный уйме народу, от верности единственному укло‐
нился, от ровесников отпал. Комплекс Фауста? Впрочем, нет,
другой — у Ахматовой как раз о нем: «Ведь где‐то есть простая
жизнь, и свет…». «Простая жизнь и свет» энергией, «тканью
энергии» в мастере, чем бы ни были скрыты, длят пульсацию.
Уязвимый фокусник, библиотечный червь, обложенный свит‐
ками, но при всяком удобном случае вылетающий в окно, в не‐
кий сад при окне — и окно, и сад существуют, у них есть точный
львовский адрес на горе возле Стрыйского лесопарка, где вес‐
ной слышен приносимый ветром треск деревянных шпаг, на ко‐
торых два юных Виктора — Соснора и отец владелицы райского
участка продолжали свои сновидческие поединки. Звук неуло‐
вимо теплый и дерзкий до самозабвения.