Александр САМАРЦЕВ / Киев /

НЕСКОЛЬКО БРЯНСКИХ НАЗВАНИЙ

Цветики глухонемые под затейливый навес
распрягли‐угомонили Новозыбков ли Трубчевск

высоки заборы Злынки а косынки до бровей
в наши спины ахни‐зыркни да и ведра не разлей

Через улицу табличка дубом сжевана — молчок! —
раззудится ль землянична однова из трёх дорог?

Не из омута ль в солому — Русь куда же ты стоишь?
к дождевому лету злому жмусь как срезанный спорыш

бегством сам же и кусался совесть муча нараспах
что законная русалка заплутала в трёх словах

меж замками на сараях и рыданьем на кресты
обручальное срывает сургучом до пустоты

Почеп моет жжет Унечу а Путивль под образа
если нечего колечку вновь ловить зачем нельзя

градом яблонным умаслить говорливую родню
и проститься тотчас наспех без оглядок но продлю

руку дядьке чьи медали машут с кителя смеясь
потому как воевали за поруганную связь

Мы еще почти похожи лепестками с глаз долой
…Буйный стебель вдвое сложит георгин глухонемой

1980 г.

* * *

Еще деревья солнца не закрыли
японской черной тронутые тушью
промазана золой или в акриле
их чуткость образцом взяла пастушью
для разморозки — не рука с рукою
а просто повезёт припарковаться
впритык перед площадкой смотровою
и выдохами байкерского братства

Тот самый вечер — привыкать вслепую
к непоправимо своему по крови
ей между нами тесно прежней дурью
оттенков неба разреши пароли
благословляя запахи — уткнуться
и черной тушью Воробьёвым сети
оставил здесь какой‐нибудь якудза
еще на только‐только нашем свете

ДЕТСАДОВСКОЕ

Разделились игрой и вопрос‐автомат
«наш? не наш?» — если по небу что зарокочет
уязвимый радар воронёный звоночек
переводами гулкими вряд ли богат

«Кукурузник», ЛИ‐2 (мы не знали что «Дуглас») —
отлегло а слепое опять на посту
как лимонница если бы дернулась ткнулась
и трепещет пыльцой на которой расту

ночь от мыслящей ночи — дурная защита
от себя от всевольного здесь же меня
«наш — не наш?» — точно в жмурки убита
от беззвездного зёва что давит маня

* * *

Пульс отбивают ходики «раз‐два»
загустевая пауза вневременна
а это Суздаль Суздаль из Вермеера
искрит шерстимый стужей Рождества
Чуть вперехват глотнуть ее у ярмарки
бегом в музей цепляясь за перила
за поставцы скрипучие что каркали
(сейчас бы ты им это запретила)
всё лакомо всё смыто всё обложено
касаньями готовыми разжаться
но ближе нет ни лишнего ни ложного
и поздно понимать зачем спасаться

* * *

И ты Москва кассирша ли сноха
посольская а в праздник ментовская
то Саския то крестница Мазая
Сейшелы середь вежливой Саха
турецкими фонтанами встречая

По этим брызгам буду напылен
как бы под монастырь слепая Ванга
Кремль локотком перепихнув с икон
на мрамор мутной зелени Сбербанка
где пенсию ждала ждала Манон

и дождалась но где ж её вокзал
ушибленный о Красные ворота —
кто плиткой здесь платформы расшатал
промерз до них взведен с полоборота?
Вход перекрыт авария добротна

Два времени курс рамочный блюдя
сошлись для безлимитного битья
а может и не два граница стёрта
вне подозрений лишь Пилат и я
да голова на блюде у эскорта

Под окнами разборка спать не даст
арбатские Черёмушки виражны
всё тот же только в профиль ветер жажды
ну разве что чуть вежливей скуласт
узнай меня смахни пушинкой с глаз

* * *

Ярок меж сосен пластик стола
дверь без щеколды красок чешуйки
нежишься в хлопотах как юла
от аллергии которая шутит

Запахи темной постели внеся
нагло тебе же и нам увернуться
корчась окурок даёт ли: «Нельзя!»
пеплом провисшим за краешек блюдца

Иглы и локоны солнечный рой —
и закрепляет росток аллергенный
пластик меж сосен угрозой слепой
«Не остывай!» этой вселенной

ВДОГОН ИЗ САМОЛЕТА

Кнопки на подлокотнике жму оставив страну
и натыкаюсь на голос разгадки:
то Суламифь (или финик несладкий
пальмы шевелят авоськами) трясану
угол Вилоновской санками — так за одну
эту попсу разбудило сирен
с цепью по сходням пень корневищами сросся
пеной покрытая воля юродства
банной испариной валенок послевоен
млеко в кости да и просто
рыбкой по кафелю аз буки веди — повем
справа налево кому?
от избытка острот
стонет в пленительно‐жёстком иврите
верность корням — утоляемый смертью исход
городу Крестных путей и шахидских соитий
взрыв мастерской поясов но в зените
вербин глазок из талмуда фильтрованных вод
…Мёрзлую кручу полозьями тщусь прободать
Ямки наушников
душные спазмы твердыни
мох волнорезов упруго волнуется ныне
разве свободе железом вкусна благодать
мучить отлётный Завет перепевами вспять?
А пониманьем рассейся оно и нахлыни

ИЗ «ТОЛЬКО СЛЕД» (ГРУНТОВКА ХОЛСТА)

* * *

…как часто за похожейшим лицом
я трусил повернуть, а на другом
краю сравненья, трусость разгребая,
кромешно знал: убийственна другая,
знал: вас не соберет (меня же — съест)
избыточная бездна — бедный текст,
он исправленья цедит и таращит
помоями, яичной шелухой,
в кулак сгребу с копиркой вороной,
смерть скомкаю в бумажный шар шипящих
Мемуаризм — кристальное враньё,
сдвиг (не по фазе) — главная удача,
и вдруг сверкают подвиги её
(сам создавал, то млея, то кудахча)
и вдруг, взбежав на свежую волну,
расстанусь с героиней, зачеркну.

* * *

…Ты, Ольга, не от сих морей — недаром ты
югов не знала, но в моей же оде
какие‐то шевелятся пласты
свидетельством: ты не агент безводий.
И лямки не тянула на заводе,
где сколько ни грешишь — грехи просты:
турбину расчерти на небосводе,
пересчитав ей ребра да хвосты,
а там и кий в шары поверх обеда,
украдкой над отчетом поклевать…
Коллеги! Хитрый сон: ваш, ваш опять
ведом по коридору: «Сань, откеда?!»
Чмок секретарш. Пинки от военпреда
и папок геркулесовы столбы,
им не упасть (мы тоже не слабы).

* * *

Скамеечка волниста перед Щукой
и шесть квадратов надо круглощекой
заполнить абитуре‐кенгуру —
(характер подтвердив) — мы в ту муру
впряжемся с ней — но к лету же отчислят
за лидерство (не важно, кто завистлив),
со мною клуб в Текстильщиках прими,
где пантомима полнится детьми,
(премьера худсоветом тормознется),
когда же разморозим крылья солнца
«Снегурочкой» на мать‐сыра‐земле,
за все метанья дверь укажешь мне
по‐матерински твердо и при людях.
А там и снег. Но рядом — нет, не будет
души — да хоть какой… Одна, одна
в каморке побеленной докрасна
возлётами в Ничто — и всё больнее
о т т у д а без подушки с простынёй
валиться от ангины обложной,
рассудок обжигая на идее…
Как, разве нет? и в поиске страшна,
одумалась? Неужто бес напутал?
И вскоре твой живот — большущий купол,
смиренница, наседка и жена,
мать не по духу — мама! Вот как ново.
И с отчимом ажур. И лобик чист,
всё по‐людски — в законе журналист,
карьере не подвязана вербовкой —
(счастливый номер участи негромкой)
…Но тромб уже нацелен в пищевод
…И к шахте гроб по мрамору плывет.

* * *

По воле волн отец не одобрял,
долбя, чтобы нечаянный наследник
не прятался по ним, как захребетник…
Вот почему, закваскою недрябл,
я ждал свою — стихийно и оперся,
как только пошагал из‐под стола, —
нет, не ковром хребтину мне стлала —
ухабами, а все равно скатерка
с условием ей, ей лишь изменять
головушкой в курчавых письменах,
ей изменять одной, не чуя меру…
Вот почему так высоко измену
я ставил, а теперь… Вот почему,
куда бы эти строчки ни бросали —
в двор черный с гробовыми ли тросами,
на выхлопа размытую черту —
и там, и там я почву почерпну
заради рифмы ли полнометражной?
В просодии отметился — и вон?
Ей сдавшись, победить ее однажды,
обжить победу с четырех сторон
и отвяжись? Но это ли не скучно?
Окучено словами, что хотел
спалить глаголом? кожа — мой предел,
а за пределом те же: чувства, чувства.

* * *

Случайно если что и утвердил
сквозною одой (божества курины),
откуда ни гляди, одни руины:
вон лестница без края и перил
по облаку царапнула как циркуль,
и кто‐то щурясь, заглядится: спрыгну ль?
Прямую речь зачем пружиной свил?
Сюжет издергал. Мысль не просушил!

…Опять июнь. И тополь распоясан
(девичники у них но дышат басом)

проспект в пуху — тугим родством давя,
как будто небо выпустило шасси,
шершавое и круглое отчасти,
твой абрис пух намыл — броня твоя…
Но я другое затевал, другое —
в с ю возвернуть сквозь путаное горе
какое телефон во мне развёл,
а не извлечь из горя ореол.
Шипит искра, она же — неудача.
След. Только след. И знача и не знача
салютом наши стены обнесу,
на пробу сна беря останки быта,
я не забуду — где слеза зарыта —
на тающем Вернадском — там, внизу.

1983 г., 1988 г.

* * *

Лифт старинный вручную захлопывается
отстранённо глаза стеснены
соблюдая дистанцию робости
идиотскую со стороны

А потом из прихожей как кошка
нас обнюхивает кондишен
утонула ли в сбывшейся прошлая
ненасытному времени спишем

Мы умрем здесь? Или состаримся?
Обязательно «или‐или»
Может времени даже понравится
что его победили

* * *

Безумен шорох из «Спидол»
в чаду амброзий
но разве новость — произвол
оценки поздней
черемуховой дурноты
углей мангала
по Ленинскому чтобы ты
мной к нам бежала
бежала если позвонив
назад секунду
и этот бег весь мой архив
моё повсюду

А где‐то галоперидол
суды отъезды
потом валютный коридор
и неизвестны
их тупики о чём грозны
другие «здрасьте»
беги же к нам беги как сны
на копипасте
бинтует ямы теплотрасс
древесный битум
беги во мне до самых нас
по листьям смытым

Отстал не поспевает пульс
приемник вымер
беги — тот мусор наизусть
космичен глинян
и снова коротковолнов
квартал бок о бок

за недостатком облаков
среди парковок
над каплей правды изнутри
к помехам неким
мы всё бежим — ты их не три —
люблю помехи

* * *

…Так — руку на колено бы — летели
через билборды через вновь билборд
нет времени времен от колыбели
не для комфорта стольный град упёрт,
империя двойным витком совьётся,
тебя колечко выбрало — примерь,
смелее только золото потерь,
а за чертой рекламного несходства
Поленов двор, вахтанговцы‐гусары,
шмели на шпагах, с попугаем клеть —
привычно без очков глаза усталы,
хоть и Джульетте в них не обмелеть.
Еще жаднее нас навеки двое
по росписям стены снесенной Цоя,
целехонькой бок о бок несмотря
под явный перекос в прилив‐отливах
Евангелия от нетерпеливых,
есть странные слова «зато» и «зря»,
кто сверх кого герои — может вы их
лишите, наконец, календаря

* * *

Суетливое солнце всё та же ленца
словно лекции бросив сбежал в ледоход
я приеду за справкой о смерти отца —
«Да не будет дано…» — как Иосиф дерёт

горловые пути птичьей формой дразня
а ведь вот каллиграфия герб и печать
дело времени эти права откачать
но и время доступнее вдруг чем грызня
у шеренги сосулечной с царством теней
счет потерян гражданствам какие двойней

…Я приеду в мой город я знал что вернусь
на сугробное поле где был стадион
в кабинеты из воздуха жгучих искусств
там куда ты звонила повис телефон
шнур отдельно и что мне ловить вратарю?
облицовка обкусана школьных орбит
рай повсюду зачем зеркалами сорю?
стертый номер отцовскою кровью штормит
но без боли безвольнее здесь и больней
у неё же внутри расплываться по ней

…Ключ на старт а у солнца белёсый повтор
под опекой дымов пивзаводной трубы
извлечен сопроматом из «неудов» «хор»
и всё так же ступенчаты вскользь и круты
спуски к льдам (вроде лунного) лучше пешком
лучше двое одних: он смешная она —
отдвигаемый риском лесист окоём
я не вижу кого я убрал имена
им (губами)? оттуда ли нам? но прогрей
испещренный клубок безвозвратных путей

* * *

Дорога в ямах щебень кучкой зато стозвонный звукоряд
особенно под вечер: Тютчев Фет с ласточкою — все пестрят
акафистами — к ним подсажен удар пониже частотой
латается таким пассажем изба теснимая сосной

Андрей сынище крестник ейный! тельняшка велика? отож!
Пусть лыбится — откуда Гейне? он и к Ахматовой не вхож
Базарова от Гильгамеша не в силах… ямб хореем пьян…
(а в генах у него кромешна смесь кантонистов и древлян)

Хорошенького — два отцовства но внуков три а завтра пять!
Толь усмирён теперь готовься сортир доской перелатать
Но прежде в Оршу неуклюже поплюхаемся — и аминь!
Встрепещет пустельга и кружит занизив ласточкину синь
теченье теребя вот‐вот и трещоткин выход соловью
кровососущие две ноты хлопком на бреющем собью
а что к поэтам никакою мой подновитель стороной
мы огибаем их рекою и свист и тьму и геморрой

КАТЕР ЧАСОВЫХ ПРОГУЛОК (ВОЛНЫ-II)

Смутен ветер порывист скорлупы нанесло
уцепилось на вырост соляное гнездо
сдутый спущенный мячик то ли жаберный вдох
было есть это значит продолженье из трёх

из медуз из шелковиц собираемых в клин
перевёртышей то есть размагниченных мин
горизонт захлебнула волейбольная сеть
принимай от Катулла пас — тебе и взлететь

Впрочем я не командный пораженец герой
здесь тем более нарды есть работы ручной
лак (виньетка двухместна) подведён как глаза
разбавляет самтреста спирт казачья Гамза

От нытья до искусства только чистый стакан
спать и в сон же проснуться отходняк вдребадан
Заработала точка на закатный прыжок
тарахтит катерочка часового движок

про свои развороты вдоль по малой петле
от любви до свободы у земли на земле
продолженье буксует перебрал волейбол
за улётное всуе режь последний глагол

* * *

Неколебимы пилка для ногтей
пуловер с капюшоном полосатый
растерянность нести оно теплей
а внешнюю оставь для конденсата
для дёрганья звонками для рулёжек
пока рецепшен ключ не обнаружь
от лоджии от — как и мы — бескожих
и сумеречно средиземных луж

…Закат слоится спешка поправима
ты кутаешься я не многорук
сигналы отступают в два прилива
на месте мелководный полукруг
утраченное к нынешнему вяжет
от этого по столику сейчас
вибрирует крутясь твой бедный гаджет
что брошен всеми разве кроме нас

* * *

Кто там плачет час отъезда или время улетать
До свидания сиеста! По штормам и благодать

Мёдом беглая неделя трескается поманив
и нацеленно метеля капли гладят объектив

Незатянутая рана как промытая волной
если вновь обетованна берег всё равно какой

всё равно с испугом бодрым номер прибранный зальёт
солью — ты была народом ты и прячешься в народ

в беспосадочные пьяцца в эмираты дьюти‐фри
там где акции пылятся взламываясь изнутри

и клонированы брызги точно бабочки на свет
самый‐самый да неблизкий это много или нет?

* * *

Перед тем как войти в твой (с когда‐то моим
по соседству) подъезд если б мысль не сломала
если длить коридор где на нервах сидим
где уселись такси ожидая сигнала
на дорожку — не он ли понять обречен:
двое мы — или с правдой пора обменяться
перед кодом замка перед всё же о чем
писк и впуск (запредельно число комбинаций)
желобок для съезжаний по‐лисьи желтел
на отогнутых ножках скамья без присмотра
позой танго клонясь к па‐де‐де из «Жизель»
снега сизая каша помехой кислотна —

отовсюду сочась рассветает намёк
сглаз над сглазом подобным подобное муча:
отмени этот рейс прыгни солнышко вбок
от себя — слишком дарственна слишком ползуча
женски слишком судьба навтыкала флажки
чтобы их же имеющий власть не заметил
не раздвинул когда ожиданья влажны
силы чуда возвратной и взрыва за этим

Я стою его ямой греша на неё
черен голым предвиденьем как мумиё

как тест‐драйв как заказ наш в минуту минутой
будет подан по счетчику воли попутной
Я стою в нашей трещине где б ни стоял
безопасно пристегнут итогом из кожи
перед смелостью мертвой что снег что металл
обнимаются счастьем конечного «всё же»
коридор между ними слегка тормозной
и багажник раздут чемоданной весной