Алексей Чернец /Новосибирск/

***

Памяти моей бабки Анны Кротовой

Говорила: что ж, чай поставим –
Рви смородиновых листов.
Говорила: был, сука, Сталин –
Слава Богу, потом издох.

И я слушал, не чуя горя
В том, что были они сродни –
Этот летний закат и говор
Про киношные трудодни.

Про колхозный амбар, про сани
И предательски мягкий снег,
Про соседей, что раз не сдали,
С тем и в память ушли навек.

Я не знал, как припомню позже,
Под каким разгляжу углом
Жизнь, прошедшую бездорожье,
Что на сердце рубцом легло.

Не вести нам корову надо б,
А продать, да попутал чёрт,
Говорила, о каждый надолб
Спотыкаемся, дурачьё.

Усмехалась.
Тепло, подолгу
Провожали глаза твои
Апельсинного лета дольку
За селом, на краю земли.

 

***

Словно бы я часовой твой калиф –
Хочется долго стоять над рекою,
Дребезг надрывный о нас-не-одних
Бросив ржаветь на последнем приколе.

Помнишь, трамвайчик вовсю налегал
Против течения к пляжному югу,
И, от натуги дрожа, берега
Перемещались в пространстве упругом.

Видишь, как руслом привычным течёт
Время – вовеки, да только не присно.
Словно из той поговорки ключом,
Помнишь, закрыли Октябрьскую пристань.

 

***

Нас тоже делали свободными –
Гарантий будущего ноль.
Кому в эпохи переходные
Хотелось участи иной!

Свободу выносить и вынести –
В душе, душою да вразрез.
Был знак судьбы в замене вывески –
С «ШВТС» на «ЦРС»*.

В тот год шунтировали Ельцина,
И водка – мера всех вещей –
Лилась привольно и невесело,
Но обнадёживающе.

Пока бийчане, взяв по маленькой,
Тоску глушили за тоской,
Валяли мы не ваньку – валенки,
Латали обувь в мастерской.

Потом со злобой нерастраченной –
Про разворованный завод;
Что те подонки – то есть зрячие –
Теснят от выгодных работ;

Что нам грядущее отмерили
Кустарным этим ремеслом…
И вот мы, будто на конвейере,
За водкой движемся гуськом.

Гудит окраина заречная,
И мы в общаге втихаря
Долбились в хлам о тьму предвечную,
Себя и время потеряв.

___________________________________________

* ШВТС, ЦРС — Бийская Школа Восстановления Трудоспособности Слепых (1963-1996);
с 1996 по 2002 г. – Бийский Центр Реабилитации Слепых; с 2002 г. – Бийский филиал ЦРС ВОС.

 

***

Полустанок – два окошка, посерёдке козырёк,
Наметеленный кокошник скособоченно залёг.

На ветру фонарь незряче, от ненастья осовев,
Сизой радужкой маячит разогнавшейся стране.

Электричка, мнится – птица, снегу – рой да рой кротом!
«Посчастливилось родиться», – школа пояснит потом.

Знал ли, понял ли – не к спеху! – предвкушением горя,
Что на похороны ехал в середине января

По ночной метельной рези? Вновь гудок, вагонный вздрог.
«Мам, смотри, страшило лезет, нас поймает – и в сугроб!»

Чистый двор, крылечко, сени, в доме – пышущая печь –
Никаких тебе смятений, горы валом с детских плеч.

Ненатоплено и тесно. И прабабки не узнать.
Не запомнил, если честно, мамы материной мать…

Глянул: женщины, мужчины – всех подспудно перечёл,
Ошалелый, но счастливый и без прошлого ещё.

 

***

Убрали ёлку – кот поплакал,
Никто не верит в перемены.
Сестра вот-вот умрёт от рака.
Мне не осилить этой темы.

Приснился лифт и тень лифтёра:
Входи, входи, отходим на Хель,
Оставь надежд чужим афёрам,
Смахни смешных отмазок накипь.

Что дети, дескать, подрастают,
Что не успел ещё, не создал,
Что дай сугробы подрастают,
И я не баба, чтобы с возу…

Январским утром – холод окон
И этот мой кошмар минувший,
И словно кто ударил током:
Убрали ёлку и игрушки.

 

***

Как хорошо, что гол забил Капризов…
Открыв окно, сметаю снег с карниза.
Быть может, это Гусев гол забил –
Да я забыл?

Вот так бы раз – и ничего не помнить!
Сметённый снег летит на подоконник,
А я машу, как флюгер, помелом.
И поделом,

Что нет конца метельной круговерти:
У вечности за пазухой нет смерти.
Небесный стяг неясен и белёс…
Всё, я замёрз.