Алексей Григорьев /Санкт-Петербург/

БЛЕСНА

По-весеннему кычет клошар,
Снег лежит почерневшими кучами.
А на небе сверкающий шар,
Ни любить, ни жалеть не приученный.

Золочёный пустой батискаф,
В океан уходящий обеденный,
Где по дну ковыляет тоска,
Словно шахматный конь недоеденный.

Где опять это утро, и снег,
И дорога, и школа, и госпиталь.
Где висит человек на блесне
Никудышной приманкой для Господа.

АЛЛО

Алло тебе, любимая, алло.
На две страницы снега намело.
И буквы над замёрзшими кустами
с воронами меняются местами.

Несу слова. А что еще нести?
Ты девочка, игрушка, травести,
озябший ангел над церковной крышей.
Мы поживём и, может быть, попишем.

Как вертится метельная праща!
Бог щурится, но снег не запреща…
Алло, родная, цигель ай люлю.
Мне кажется, что ты меня люблю.

ПИРОСМАНИ

посели его господи на облаках
в четырех стенах золотого света
дай ему холодного молока
не своди его в одночасье в эту
где одна лишь тень обнимает тень
в неурочный час у заветной мели
не позволь уйти ему в темноте
в предпоследний вечер страстной недели
слышишь как он бормочет покой покой
уже с той иной закрывая ставни
пока ты воскреснув зовёшь нико
на кого ты меня одного оставил

 

В МАРШРУТКЕ

эта женщина может быть не красива
(и, скорее всего, так и есть: не красива),
но когда она водит в маршрутке рукой по стеклу,
небо в левом квадрате над ней получается синим,
а в правом квадрате напротив гаснет последний луч.

а вода блестит на её капюшоне,
и маршрутка сквозь вечер всё так же идёт ко дну,
и сижу я похмельный и несколько отрешённый,
читая на спинке сиденья всякую ерунду.

а рукав её в звёздах, как будто в стразах,
и пока она чуть покачивает головой,
в безнадежье моём нескончаемо несуразном,
не вовремя объявившись, печалится бог живой.

 

ПОМНИШЬ

помнишь, как это было в начале:
истончался на дне сахарок,
и блестящая ложка стучала
детской чашке в пластмассовый бок.

голубые хрущёвки-обоймы,
плотно пригнанные этажи.
в односложном узоре обойном
разгляди проступившую жизнь.

что ж ты вырос какой-то неловкий?
бьёшь посуду, плетёшься в собес,
наблюдая за первой проклёвкой
несмышлёныша смерти в себе.

видишь облако, кажется, лодка,
в фиолетовых брызгах плечо.
чай закончился, может быть, водки?
потому что не будет ещё.

потому что осталось немножко –
ровно-ровно тебе на испуг,
сердце-лодочка, лодочка-ложка
тук-тук-тук,
тук-тук-тук,
тук-тук-тук.

 

ЛАЗАРЬ

пока мир был со мной накоротке
(я, повзрослев, его перекурочил),
он мне являлся яблоком в руке,
блестел в углах натёртый, как паркет,
как дерево надёжен был и прочен.

так просто было жить среди начал
подобием вещей себе подобных,
где хлебница хранила запах сдобы,
который ничего не означал.

все было здесь: сверхновая полынь,
кленовая изогнутая ветка.
ходила в садик девочка-соседка,
колумб искал, куда ему отплыть.

второй январь постукивал в окно,
в ответ ему скрипели половицы.
вчера убили цезаря, столица
на днях была основана петром.

всё было здесь, и тоненький гобой
безвременье развёртывал, как фразу,
когда меня позвали: выйди лазарь,
возьми обратно жизнь свою и боль.

 

ОХОТНИК НА СНЕГУ

Февраль, февраль, и голуби над речкой,
и горка снега на печной трубе.
Охотники, идущие навстречу
друг другу, переходят в точку «б».

И видят клён у жёлтого вокзала,
автобусы на площади, базар
и снег, что возле школы набросало,
как тысячу мгновенных лет назад.

Они стоят у здания больницы,
чуть-чуть левее вывески «вино»,
и удивленный школьник круглолицый
глядит на них в больничное окно.

Я это помню: ржавые ворота
и зеркало в палате на стене.
Охотники сошлись за поворотом,
а прочее другое как-то не…

Куплю вина – зимой идёт охотней,
в автобус, чтоб согреться, забегу.
Единственный оставшийся охотник.
Единственный. Последний на снегу.

 

АХОВОЕ

Зима? Зима. Сиди себе и слушай,
как лифт ползёт, минуя этажи.
И холодно, и муторно, и душно,
и дерево в окне мешает жить.

Зима? Зима. И голуби над речкой,
дорога и заснеженный вокзал.
Неважно, что тут вечно, что конечно –
важнее, что я это описал.

Остаться тут? Увы, не этот случай –
не в этой середине января.
Ах если бы, ах если бы, ах лучше.
Ах дерево, ах голуби, ах я.

 

ПРОВИНЦИЯ

В провинции ни сплетен, ни сверчков,
в сельпо обед, на ужин макароны,
из женщин только Анны и Матрёны,
из карточных – «девятка» и «очко».

Добротное кряхтение ворон
сопровождает каждую получку,
и если где-то шарик кроет жучку,
так это по согласию сторон.

Не часто, но случается, что – вжик! –
махнет крылом над домом бабки Анны
нет-нет, избави господи, не ангел –
вполне себе потасканный мужик.

В шесть вечера двуручная пила
смолкает во дворе у деда Вали –
всё сущее скрывается в портале
на западной окраине села.

И слышно, как обёртку бон пари
находит мышь и местный параноик
бредёт тропой в иное, и иное
бредёт к нему и что-то говорит.

 

ЗИМНЕЕ

Какая стынь на белом свете, боже мой,
какая блажь, какой высокий клён.
Не ангелы, а редкие прохожие
взлетают над заснеженной землёй.

И снег летит – щекочется и дразнится,
и не на кого, в общем-то, пенять.
И, знаете, какая, к чёрту, разница,
что вы не очень любите меня.

И в парке так же холодно и мусорно,
и снег летит, и муторно, и не
уместна, в самом деле, эта музыка,
волшебная, чуть слышимая мне.

 

К НЕМУ ПРИХОДИТ ЖЕНЩИНА ВО СНЕ

к нему приходит женщина во сне,
к нему приходит женщина, как снег,
и скажет свет, и вспыхнет в изголовье.
и станут сад, и дерево в окне,
и скрытое доселе в белой тьме
предутренней капелью и любовью.

мы будем спать и сниться февралю,
пока цветные бабочки люблю
спешат последней нежности навстречу
пока не отвердел янтарь зари
и темнота, цезуры отворив,
мешает половодье с перворечьем.

СТИХИ

Люди приходят, садятся под сливами,
курят плохой табак.
Боже, какие они несчастливые…
Вот бы и мне так!

Вот бы и мне так, от горечи корчиться,
в кружке взболтав спирт.
Детство закончилось, лето окончилось.
Спи…

Тронешь сквозь сон золотые горошины –
звёздный ночной шрифт,
сложится так, что плохие, хорошие
люди прошли.

Светлый чертог над косыми сараями,
бежевый лист ольхи –
всё лишь неровности в азбуке Брайля
всё лишь стихи.