Алексей НИКИТИН / Киев /

МАДЖОНГ

Непубликовавшийся фрагмент романа

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман «Маджонг» (2012) читают как собрание историй о ки‐
евских букинистах и о Киеве вообще; иногда в нем видят авантюр‐
ный роман, сюжет которого разворачивается вокруг рукописи
третьего тома «Мертвых душ» Гоголя. Для меня же «Маджонг»,
в первую очередь, — рассказ о пути шамана. Шаманская ветвь
романа смущала издателей, да и многих читателей тоже, но
вместо того, чтобы полностью убрать ее при подготовке книги
к публикации, я, наоборот, эту часть усилил.
Глава «Хэн тамган — печать постоянства» не вошла в опуб‐
ликованный вариант, она выпадала из строя романа, видимо, по‐
этому редактор предложил ее убрать. Так мы и поступили, но впо‐
следствии я пришел к выводу, что был неправ — эта небольшая
глава дает ключ к одному из возможных прочтений «Маджонга».
Думаю, когда‐нибудь она вернется в книгу.
А.Н.

Хэн тамган — печать постоянства
Наложить хэн тамган и потом закрепить ее — две главные
задачи молодого шамана. Не решив их, он никогда не сможет
чувствовать себя уверенно и безопасно. Хэн тамган — печать
постоянства, ее еще называют клеймом спокойствия, но это на‐
звание не просто неточно, оно ошибочно в своей сути, ведь пе‐
чать нужна не для того, чтоб сохранить безмятежность душев‐
ного состояния шамана. Не для спокойствия накладывают хэн
тамган, а для защиты.

Всякое событие может быть изменено с течением времени,
и примеров тому множество. Вот пошли на охоту два друга Ар‐
тындой и Барденту, пошли они на медведя… Нет, медведя тро‐
гать не будем. И лося тоже лучше в эти дела не впутывать. Вы‐
шли они на тигра… Опять не то! Ладно, вспомним, как однажды
все было на самом деле.
Друзей звали Иван и Петро, и были они казаками. Жили
они так, как брат с братом, воевали с турчином под рукой коро‐
ля Степана и все, что ни доставали казаки, все делили пополам.
А потом король Степан объявил, что если сыщется смельчак и
приведет к нему турецкого пашу, то даст он ему одному столько
жалованья, сколько дает на все войско.
Поймал пашу Иван, и король Степан выполнил свое обеща‐
ние, выдал ему одному такое жалованье, какое получает все
войско. Иван жалованье от короля в тот же день разделил с
Петром все поровну.
Деньги поделить можно — это дело не хитрое; и земли, и
скот — овец и баранов, все можно поделить между братьями,
если есть между ними согласие. Только славу не разделишь ни‐
как. Иван один брал пашу, один привел его к королю Степану,
одному ему достались честь и слава. Целиком достались, все,
до последних дружеских объятий, столь же колючих, сколь и
крепких. Все взгляды восхищенные и завистливые, все по‐
здравления, искренние и лукавые, вся горилка, выпитая с каза‐
ками за славную победу, все оглушительные «Будьмо!», луной
перекатывавшиеся по казачьему стану тем долгим днем и той
короткой ночью, досталось одному Ивану. Не к дукатам и не к
землям — к неслыханной славе приревновал его Петро. За
честь, которую не разделил с ним брат, не пожалел Петро ни
жизни брата, ни жизни его сына, и сбросил их с горной дороги в
Карпатах в бездонный провал.
А потом, когда забрал себе Петро все добро Ивана, когда
сам стал жить как паша, отнял он у Ивана и честь. Всем стал го‐
ворить Петро, что это он поймал пашу, что он привел его к ко‐
ролю Степану. Умер на то время уже король Степан, и про Ива‐
на и не вспоминал давно никто. Все верили Петру, и повторяли
за ним, слово в слово, что это он привел пашу к королю, и за то
ему и овцы, и земли, и золото пожалованы были. И честь от ко‐
роля — только ему.
Мир наш так устроен, что слово в нем — главная сила.
Правда — то, чему все верят, что повторяют, услышав от других.
А как не верить Петру — он и церковь самую высокую на селе
своем поставил, и на сирот жертвовал больше, чем все село, и
бедным никогда Петро не отказывал, и людей своих всегда су‐
дил по правде. И умер Петро.
Когда умер Петро — все село плакало по нему три дня и три
дня отпевало его. Так Петро приказал. И могилу насыпали, и
крест поставили, и село стали называть не то Петривцями, не то
Петровым.
Никто сейчас не вспомнит, как называли то село, потому
что нет его давно. Потому что после смерти Петра вдруг пошли
по земле слепые лирники и бандуристы, смущая казаков и кре‐
стьян странными песнями. Пели они про то, как брат убил брата
за червонцы и славу, как убитый отомстил убийце, как проклял
он страшным проклятием весь его род. И от той песни дрожала,
оседая, могила, насыпанная над Петром, расщеплялся крест на
ней, как от ударов топора, и церковь, что построил Петро, ухо‐
дила медленно в землю, пока не ушла совсем.
Не сменилось на земле и двух поколений, как все потомки
Петра знали о пращуре своем только то, что пелось в этой пес‐
не. Знали они, что прокляты и прокляты их дети, и дети их де‐
тей, и так будет всегда, пока не появится последний в их роде.
Знали, что будет это злодей, равного которому не найдется
среди живущих.
Жить с таким знанием невозможно, и все они бежали,
кто куда мог, бежали в разные стороны и в разные страны.
Детям своим не говорили они ничего ни про Петра, ни про
Ивана, ни про страшную песню, чтобы хоть те, да дети детей
их жили спокойно. До той поры, пока не придет срок испол‐
ниться проклятию…
Так показала себя печать постоянства, наложенная после
смерти Петра, когда окончились земные пути Петра и Ивана.
Кто наложил ее, какой колдун, — не известно. Может, сам
Иван, а может, и другой кто‐то — этого нельзя знать наверное,
только печать была наложена мастерски. Ни шевельнуть ее, ни
сдвинуть, ни изменить в той давней истории хоть что‐то было
невозможно: ни единой мысли, ни слова, ни движения руки, ни
душевного порыва. Потому что закрепляла печать старая песня
про страшную месть и живые слезы тех, кто ее слушал, и их
страх, и сочувствие Ивану, и ужас от предательства Петра.
А потом, когда месть свершилась, когда все потомство Пет‐
ра, мертвое, но поднятое из могил голодом и нечеловеческой
яростью, впилось гнилыми клыками в последнего из их рода,
когда навечно опустились они в бездонный провал, чтобы рвать
его там до скончания сроков этой земли, печать постоянства
была закреплена окончательно и навсегда новой повестью.
И не одному только рассказчику той повести чудилось, что
со времени, когда узнал он ее впервые, спало с сердца его не‐
много веселья.