Андрей Болдырев /Курск/

***

Как бельмо у города на глазу
старый дом стоит на юру.
Я воды из колонки домой принесу,
будет мама купать сестру.

Я большой совсем в сапогах отца,
на затылок ушанка сползла.
А собака соседская из-за угла
и рычит, и бросается.

Плачь – не плачь – иди за водой давай.
Нет к колонке другого пути.
Мама станет ругаться: ты где ходил? –
Хоть за смертью тебя посылай.

А собака лохмата была и зла,
но куда-то пропала потом.
Я за смертью ходил, я глядел ей в глаза,
мальчик-с-пальчик с пустым ведром.

 

***

Край родной – ломоть отрезанный,
ставший горла поперёк.
Будет мама в день отъезда
подносить к глазам платок.

Мне останется лишь средство
связи с тем, к чему привык:
утварь кухонная, книг
стопка – вот и всё наследство.

Комната стоит без мебели –
Жили-были – словно не были.

Наметает южный ветер
снега в аэропорту.
Серебристый ангел смерти
набирает высоту.

На прощание соврёшь: там
с вами встретимся потом –
и идёшь по хлебным крошкам
в занесённый снегом дом.

 

***

В гостинице «Центральной», на третьем этаже,
уже порядком пьяный, с досадой на душе,
поэт Вадим Корнеев, что искренность любил
в стихах, мне про евреев и русских говорил –

и дым тянулся плоский болгарских сигарет.
Он говорил, что Бродский – посредственный поэт.
Он говорил, искусно при этом матерясь,
что мы с культурой русской утрачиваем связь;

и, по столу вдруг стукнув могучею рукой,
гремел как репродуктор, а за его спиной
две вырастали тени архангелов-певцов:
соломенный Есенин, берёзовый Рубцов.

И мы сидели, словно Давид и Голиаф.
И знал я, безусловно, что он, сильнейший, прав.
От тёплой водки с перцем стоял в буфете гам,
а в голове вертелся извечный Мандельштам.

 

***

Я проснусь оттого, что мне ночью звонят,
в трубку хрюкают, воют, мяучат, рычат.

– Заходи как-нибудь, – говорят мне, – в лото
да в картишки сыграешь с нами,
коньяку дорогого попили б, а то
что ты маешься целыми днями.

– Заходи, – говорят, – мы накрыли на стол,
зеркала занавесили, вымыли пол,
перемыли тебе все кости:
ждём тебя, дорогого гостя.

– Обязательно, – я отвечаю, – зайду.
Может – в следующем, может – в этом году.
А потом с боку на бок всю ночь напролёт
я кручусь: жизнь верёвочку вьёт.

 

В ПАРКЕ ИМ. ПЕРВОГО МАЯ

Небес на сумеречном фоне –
как будто много лет назад –
закрытые аттракционы
печально на ветру скрипят.
Февральский зажигает вечер
сырой фонарь над головой.
Снежинки кружатся навстречу –
и я один иду домой
вдоль облупившихся фасадов,
в ночную темень вперив взор,
а за чугунною оградой
белеет Знаменский собор.
Выходят люди из собора,
где раньше был кинотеатр
«Октябрь». Когда умолкнут хоры
и ангелы уснут, хотя б
на час побыть опять ребёнком
и вместе со своим отцом
прийти сюда смотреть «Кинг-Конга»…
…Вот оборвалась киноплёнка,
а мы ещё чего-то ждём.

 

ПОСЛАНИЕ ДРУЗЬЯМ

Пустая тара, пачка сигарет
на подоконнике. Окно во двор детсада.
Вот Ходасевич – да, а Слуцкий – нет,
не интересен никому. Досадно.

Читали наизусть, поддав слегка.
Вот Слуцкий – нет, а вот Поплавский – кстати.
…А в небе плыли, плыли облака,
как лошади, рыжея на закате.

А то купили б сладкого вина,
позвали бы девчонок, всё такое…
Бог с ней, с поэзией. Но если б не она,
когда ещё так собрались бы трое?