Дмитрий ТРИБУШНЫЙ / Донецк /

* * *

Ты взвешен. Тяжелее свет,
Прозрачный свет, листва резная.
Итак, тебя на свете нет.
Ты умер, сам того не зная.

Через тебя бежит авто,
Струится улица, льет дождик,
И смотрит сквозь твое ничто
На мокрую сирень художник.

Ты найден легким, как всегда.
И где‐то близко под тобою
Горит, горит твоя звезда
Еще не света, но покоя.

* * *

Как хорошо бродить в раю,
В раю у бездны на краю,
Когда последний снег нарушил
Конспирологию твою.

Здесь зимовой встречал рассвет.
За опохмелкой шел сосед.
И в птичьей прописи остался
Соседа первородный след.

* * *

Дождик должен приземлиться,
Где, не знает сам.
Валаамовой ослице
Снится Валаам.

В тесном небе друг за другом
Бегают стрижи.
Бродит песня по округе
В поисках души.

Ничего не будет боле.
Спи, моя страна.
Ветер вырвался на волю.
Так ему и на.

* * *

Куда‐то разбежались улицы
И неприкаянна окраина,
И поздняя луна сутулится,
Как восьмиклассник на свидании.
И горлица кому‐то горится,
И нет доступного Вергилия,
И на девятый круг бессонницы
Зовут хмельные эскадрилии.

* * *

— А снег не прекратится никогда,—
Вдруг произносишь, сразу замечая,
Что целый век стояли холода
В пространстве, предназначенном для рая.

И, вечности невольный гражданин,
Вдруг понимаешь — все дано в избытке.
И нужен век, чтобы разжечь камин
Или дойти от дома до калитки.

Отдельный век, чтоб ворошить золу,
Стеречь окно и думать понемногу,
И чувствовать себя в своем углу,
И не смотреть с надеждой на дорогу.

* * *

Кому — бессонница. Кому — ночной дозор.
Кто не успел уснуть — тому всю ночь тревожить.
Между мирами трещина, зазор,
И поздний ангел борется с прохожим.

Уснула ты, с тобой уходит дочь.
Отправлены последние молитвы.
Уснул Джон Донн, и некому помочь
Иакову, сорвавшемуся в битву.

В чужом бреду бреду,
бреду,
бреду.
Погасли запредельные светила.
И снова прикасается к бедру
Суровая неведомая сила.

* * *

Рахманинов растет и ранит,
И каждым деревом растет,
И над осипшими дворами
Свою немыслимость несет.

Сто тысяч судьб связались в узел
Без гения, без волшебства.
Откуда здесь весна и музы,
И ангел, видимый едва,

И май, внимательный, как Будда,
И устремленные в просвет
Незамечаемые люди
Две тысячи и больше лет?

И разбегаются ответы,
И распускается свирель,
И мы внутри избытка света,
И ноту «до» берет сирень.

* * *

Мертвые к нам не приходят во сне,
Не беспокоят зря.
Все мы остались на этой войне
Под розгами ноября.

С той стороны продолжается жизнь,
Вертится синий шар.
Все мы сегодня здесь собрались,
Чтобы держать удар.

Благословляет на вечный пост
Вечный двадцатый век.
И на просторе, открытом всерьез,
Снова стоим за всех.

* * *

Осталось заварить шиповник,
Всмотреться в зеркало, как в ночь.
Пора, беглец, пора, виновник,
Преодолеть и превозмочь.

Как в ожиданье неотложки
Стоишь пред загнанным стеклом.
Не весь. Частично, понемножку
Сегодня отражаясь в нем.

А ночь упрямится и длится,
Шиповник выкипел, погас.
Но тьма не отпускает лица
В незапланированный час.

* * *

Предрасположенность к зиме
За мною ходит.
Я оставляю дань земле
И всей природе.

Своих скитаний города
Дарю на память.
Гори, прощальная звезда,
Сгорай над нами.

Ты наши странствия согреть
Уже не можешь.
И падают то снег, то смерть,
Но не тревожат.

* * *

Моя печаль училась говорить.
И звери приходили отовсюду:
Одни, чтобы услышать чудо,
Другие — просто имя получить.

Моя печаль смотрела, навсегда,
Как первое «прости» запоминая
Не навсегда потерянного рая
Сады. И видела ноябрь, города.

КАК Я ПРОВЕЛ ОСЕННИЕ
КАНИКУЛЫ

Смеркалось, все‐таки смеркалось.
Октябрь протрубил исход.
А нам по‐прежнему казалось,
Что вечным будет этот год.

Я жил тогда в Донецке пыльном.
Ходил на аэровокзал
И снова птичьи эскадрильи
В край незнакомый провожал.

Варил стихи из облепихи
И относил их на филфак.
Две ненаписанные книги
Продал студентам за пятак.

Я снова становился проще,
Как тридцать семь тому назад,
Как этот пруд, как эта роща,
Как остывающий закат.

* * *

Все спят. Все обратились вспять.
Как хорошо бродить меж снами.
Подглядывать, гадать и ждать,
Когда любовь займется нами.

Пора, любимая, парить
Над сном, над площадью, над прочим.
И плыть, и безнадежно плыть
Туда, где август многоточит.

Ты есть, и здесь, а смерти нет.
А если есть, то по‐другому.
И свет во мне, еще не свет,
А первый шаг навстречу Слову.

* * *

Будут астры или розы.
И какой‐нибудь поэт
Может быть меня попросит
Блоку передать привет.

Будет ангел участковый
Совестить: припоминай
Этот город бестолковый,
Приспособленный под рай.

Кто‐то — Рильке или Рыжий
Проведет меня сквозь ад.
Может быть, и я увижу,
Тех, кто не смотрел назад.

* * *

По улице сентябрь водили.
Желтели клены напоказ.
А нас чему‐нибудь учили,
И боги плакали о нас.

«Из искры возгорится пламя» —
Еще молилась детвора.
Не знал Ильич, что вместе с нами
Уйдет со школьного двора.

Разбился Цой. Горела Троя.
И боги думали всерьез.
Что мы — последние герои
Страны, летящей под откос.

АРТЮР РЕМБО ПРИХОДИТ
К СЕЛЬСКОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЕ

Зимью избушки косые отмечены.
На подоконнике черный след рыси.
К вам постучит подросток застенчивый
Сыпать на стол разноцветные мысли.
Следуя прихоти тайного зрения,
Вестник пришел, обогнав снегопад,
Нищим свои раздавать озарения
Здесь, где все окна выходят в закат.
Дремлют на полках древние, классики,
Дремлет густой девятнадцатый век,
Свечи, портьеры, тетрадки и часики.
Спит расстояние. Спит человек.
Через неделю выдадут праздники,
Через неделю‐другую — гроши.
Что вопрошать бунтарю, безобразнику
В этой забытой стихами глуши?
Словно земля затянулось волчание.
Где‐то архангел рисует рассвет.
Он как француз попрощался заранее.
Смерть ожидала еще двадцать лет.
Время идти. Только выхода нет.

* * *

— Всем, с кого спросится, дано, —
Твердишь, как иностранец, нехристь
Луне в открытое окно.
Она молчит. Ей интересно.

Шумит по‐прежнему камыш.
Деревья неизбежно гнутся.
И все, о чем сейчас не спишь,
Тебе преподнесли на блюдце.

Не ты планировал закат,
Гнал мышь из горницы в подполье,
Не ты созвал чемпионат
Футбольный, Иов малохольный.

Бывает, ночью выйдешь в сад,
От дум дневных совсем невесел,
Глядишь, созвездия висят,
Другой их для тебя повесил.

Не спит ответственный за свет
Знакомый ангел участковый,
А ты опять вернул билет
И ждешь, когда предложат новый.

* * *

Как чудно: смотрит в мир Господь
Из каждого лица.
Но трудно тем, кто принял плоть,
Быть богом до конца.

Легко растить в своей груди
Полынь‐чертополох.
И трудно знать, что там внутри
Опять родился Бог.

* * *

На родине закаты коротки,
Чтоб написать роман — не хватит света.
Провинциалу, впрочем, не с руки
Указывать Создателю на это.

Садись за стол. Настанут времена,
Тебя найдут венгерские русисты,
Чтобы узнать, как небосвод шпана
Украсила петардами и свистом.

Узнают москвичи и пермяки,
Куда ушел Адам, лишившись рая.
О городе, в котором земляки
Своих друзей внутри земли теряют.

О том, что не поет, а голосит
В глухой ночи промышленная птица.
О бабочке, которая не спит,
Сама не спит, и Чжуан‐цзы не снится.

* * *

В славном королевстве Датском
Двадцать дней тому назад
Был замечен ангел в штатском,
Белый, словно рафинад.

Выше крыши, выше смерти
Над каштанами кружил.
Облетал автобус сверху,
А не сзади обходил.

Он отстал от эскадрильи,
Чтоб общаться напрямик,
Но датчане позабыли
Древнеангельский язык

ОЗАРЕНИЕ

Алмазные зайцы бросились врассыпную.
Я испугался.
Ветер травы к земле наклонил.
Я удивился.
На коровьих рогах месяц выплыл
Желто‐черный.
Мне открылось глазами рыбы.
Я рассмеялся.

* * *

Быть смешно. Не быть — нелепо.
В королевстве беспредел.
И дежурные по небу
На прохожих сыплют мел.

Замело, укрыло мелом
Елки, палки и дома.
И теперь на свете белом
Беспредельность и зима.

Перелетные ресницы
Отказались улетать.
Мудрецам такое снится,
Что стихам не угадать.

Если верить режиссеру,
Живы будем — не помрем.
Улыбайся, бедный Йорик,
Сквозь унылый чернозем.

* * *

Ты закрыл глаза
И вещи зажили собственной жизнью.
Ты отвернулся
И камни заговорили.
Как наполнило мир
Твое отсутствие!

* * *

Кто‐то же должен
Принять эту тьму и тяжесть.
И Господь приходит за надеждой
к Иову:
«Может быть ты
Не потребуешь объяснений,
не будешь задавать вопросы,
принимая эту тьму и тяжесть —
Мою любовь?»

* * *

Будет ночь тверда, как камень,
И проста, как боль.
Выйдет ежик из тумана
В новую юдоль.

Сквозь тревожные вокзалы,
Через города
Будет ночь вести устало,
Как волхвов звезда.

Будут петь ночные птицы,
Как в последний раз.
Будет время торопиться,
Только не для нас.

* * *

Не сгореть, не согреться.
Опустел человек.
Загляни в свое сердце
И увидишь там снег.

Возвращаются стаи.
Возвращается сад.
Только в сердце не тает
Затяжной снегопад.

* * *

Ты исчезаешь. Слава Богу!
Покорнейше благословлю
Тебя, прощание, дорогу,
Всю исчезаемость твою.

Во мне горит иное пламя,
И требует тебя сполна.
И ты сгораешь между нами,
Как исповедь, как купина.

* * *

Вот дворник за метлою гонится,
Веселый в дым.
Остатки беспокойной конницы
Плывут над ним.

Висит луна усталой ягодой,
Горит восток.
Вот человек родился загодя,
Совсем не впрок.

Вот вспыхнула звезда‐пророчица,
Кого‐то ждет.
Два параллельных одиночества
Трамвай везет.

Вот человек с судьбою судится.
Шатает ось.
А все, что с человеком сбудется,
Уже сбылось.

* * *

В сумерках дрожали плечи.
На ветру глаза слезились.
В этот сумасшедший вечер
Мы над пропастью склонились.

Пережить твои вопросы,
Грусть исполнить и желанья.
Вот опасные откосы.
Вот в чем сущность мирозданья.

Соскользнувшее движенье
И негаданно‐нежданно
Пропасть головокруженья
От прихожей до чулана.

Мысль о предстоящих встречах
Смотрит на влюбленных нежно,
Словно наступила вечность
Прежде, чем сбылись надежды.

* * *

Приведи меня в глубь, ключевая беда.
До последних бессмысленных слов.
Я отдам свою душу в залог, навсегда,
Чтобы знать все, что знает любовь.

Я забуду печаль проливного вина,
Невесомую горечь потерь,
И впервые пойму, что вина — не стена,
А открытая райская дверь.

И когда унесет перекатная боль
К незнакомой желанной земле,
Пусть останется все, что спорит с Тобой
В предрассветной бессмысленной мгле.

* * *

Я знаю: истина во мгле,
На дне пророчеств.
Как тесно стало на земле
От одиночеств.

Возьми, Творец, еще одно
В Свои ладони.
На то единственное дно,
Где не утонет.

* * *

Рождаясь зрелыми,
как в каком‐то фильме,
Умирая молодыми,
как в жизни.
Несбывшемуся
верить.
Остальное
зачеркнуть.

* * *

Быть человеком грустно.
Знаешь, такое чувство,
Что мы далеки от цели
И главное не успели.

И главное где‐то рядом:
За предыдущим взглядом,
За опоздавшим словом,
Не ставшим ни пищей, ни кровом.

* * *

Если бы вещи застигнуть врасплох,
Дерзкой открытости не испугаться.
В каждой былинке скрывается Бог,
Каждая ива торопится в святцы.

Спрятали Господа в звук звонари.
К Богу плывут облака‐недотроги.
В этой истории, как ни смотри,
Всякая жизнь завершается Богом

* * *

Город.
Геометрически точно рассчитанное безумие.
Город.
Кем‐то придуманный во время бессонницы.
В любое время года
Город.
В город
Брошены горсти гордыни и голода.
Город.
Не слышу собственного голоса
В городе.
Куда ты уходишь из города, Господи?
Куда ты уходишь от Господа, город?

* * *

Все, что с небом боролось,
Назовем «человек»,
Но сегодня мой голос
Будет тихим, как снег.

Как последние птицы
За больничным стеклом,
Не боюсь раствориться
В ноябре, в голубом.

Пусть метафоры снова
Повторяются, пусть.
Пусть прощальное слово
Знают все наизусть.

Что вчера было поздно,
То сейчас позади.
Перелетные звезды
Остывают в груди.

* * *

Трудно телу без тела
И душе без «прости».
Если жизнь на пределе,
Смерть на верном пути.

Кто‐то должен остаться,
Подождать до конца.
Если жизнь смотрит в святцы,
Значит, смерть для Отца.

Как желанную гостью
Всем, что есть, угощай.
Глубоко вошли гвозди
В обретаемый рай.

* * *

Я в опрокинутое небо
Бросаю ржавую монету
Вернусь
Когда‐нибудь в мой город жаркий
В дворы деревья парки арки
И в грусть

Как в высохшее русло
Когда‐то здесь играли в чувство
Не верь
Ни облакам ни звездам
Кофейной гуще верить поздно
Теперь

Лишь ночь горит как переправа
Пора Сократ глотать отраву
Бежать
Свои насиженные лица
Терять менять развоплотиться
Отдать

ВЕСЕННИЕ СТРОФЫ
В КОМНАТЕ МУЗЫКАНТА

По ступенькам каверзным
Грифельной доски
Бегают веселые
Ноты‐светляки.

Если бы ни ходики,
Если б ни сверчок,
В черном безголосии
Умер бы смычок.

Умер бы воистину,
Умер навсегда.
Но висит над пристанью
Спелая звезда.

И молчит, и молится,
И всю ночь поет,
И сосредоточиться
Смерти не дает.

* * *

И птицы на снегу, и люди в подворотнях,
И тамбура печальный желтый дым.
Я в этот мир пришел как посторонний,
Чтобы вернуться в лучший мир своим.

Благословляю жалобное небо,
Заботы ангелов, сомненья мудрецов,
Своей судьбы случившуюся небыль,
И вечный свет в конце Твоих концов.

* * *

Человек — это звучит быстро.
Не успеешь лицо рассмотреть,
А уже его вспоминаешь.
Пруд устал.
Друг ко другу прижались утки.
Убежал в небо
Чей‐то воздушный шарик.
Догорело солнце —
Электрик ушел за новым.
Никому на аллее
Грусть посылает песню.
Говоришь — не верю.
На спине дождь поставил кляксу.
Все подарит память,
А лицо почему‐то не дарит.

* * *

За глаза не ласкали,
Не спасали, скорбя,
Умножая печали,
Умножаешь себя.

Больше некуда деться,
Протрубите отбой.
Расширяется сердце,
Как последняя боль.

Пусть над миром повисла
Разрывная метель,
Мы — последние в списке,
После нас — хоть апрель.

* * *

Когда бы знать, где выскочит душа,
Свое существованье обнаружит,
Крылом осенним тихо прошуршав,
Покой убогий навсегда нарушит.

Тогда придет былая простота,
Жестокая, как небо над Белградом,
Длиннее, чем кружение листа
Над кладбищем ноябрьского сада.

* * *

Хотел бы написать, как Бах,
Чтобы услышал Бог.
Не просто ветром в деревах
Или узлом дорог.

Не сном, не духом, не огнем,
Не декабрем седым.
Не тем, что вне, не тем, что в Нем,
А просто Им Одним.

* * *

Ушел из жизни человек,
Расстался с миром.
Поднимем кубок за побег,
За дезертира,

За предсказуемость конца.
Но между прочим
Всегда есть место у Творца
Для многоточий.

* * *

В сто сорок первый день
От творения мира
В слепящей тьме,
В прозрачной подлинности дня
Первые люди не хлеб преломляли — имя,
И слово становилось плотью
Из радости и огня.

* * *

Каждое слово тебе занесут в приговор.
Кто объяснит мне, какого несчастия ради
Мы собираем пьянящий рифмованный вздор
И умираем на плоскости наших тетрадей?

Каждая рифма как праздник подарена нам.
Сколько еще их до полного счастья осталось?
Знает на память своих должников имена
Вечная спутница наших скитаний — усталость.

Что же, приятель, за тысячи творческих лет
Не сочинили поэты уютной и выгодной веры?
Сколько их вышло в прокуренный грязный буфет
Раньше финала задуманной Богом премьеры.

* * *

Еще не слово, но уже слова.
И голос мой предательски спокоен.
Закончена последняя глава
Прощанием с придуманным героем.

Не отвечает запоздавшим «да»
Запомнившийся номер безотказный,
И не придет знакомая звезда
В мою страну на разрешенный праздник.

Зато спешит незваная слеза,
Но, может статься, это только ветер.
Еще раз загляни в мои глаза,
Я сам не знаю, что они ответят.

* * *

В одну печаль два раза не войдем,
И все же нас течение уносит.
Давай, приятель, тихо помянем
На город опрокинутую осень.

Твою печаль разделим пополам,
Мою печаль — оставим на похмелье.
И если ты не веришь куполам,
Поверь хотя бы в листопад бесцельный.

* * *

Те, кого ночь любит.
Те, кого день знает.
Попросту мы — люди,
Бывшие жители рая.

Люди, когда дарим.
Люди, кода просим.
Мир может стать старым,
И нас забыть, бросить.

Что у конца света
Будет дарить нищий?
Но не отдам смерти
То, что она ищет.

* * *

Слепой прозрел. Немой заговорил.
Взошла весна над нашим пепелищем.
Лишь мертвые не встанут из могил
В стране, где каждый третий — лишний.

Они, как ангелы полночные скорбят,
Но ото всех скрывают свою жалость,
И, кажется, не узнают себя
В том зеркале, которым мы остались.

* * *

Ни стихи, ни пророчества
Не отнимет орда.
За глоток одиночества
Отдаю города.

Херувим над отчизною
Совершает обход.
И обычная истина
Нам уснуть не дает.

Времена сокращаются
До апрельского льда.
С кем березы прощаются,
Если мы навсегда?

* * *

Хотелось в Питер, а попал в Париж.
Блуждали улицы в такой родной пороше,
И сквозняки, что кошек гнали с крыш,
Сквозь мое тело проходили тоже.

Блудили улицы, которых в жизни нет.
В небытие смотрели злые стены.
Единственный фонарь терял свой бледный свет
В Неву. Простите, перепутал. В Сену.

Единственный трамвай приюта не нашел.
Как битый пес по рельсам в день вчерашний
Он уходил, и я за ним пришел…
— К игле Адмиралтейской?
— К Эйфелевой башне.

Единственный прохожий посмотрел мне вслед,
Беззлобно сплюнул и исчез во вьюге.
Я должен захотеть попасть в Париж, чтобы рассвет
С тобою встретить, встретить в Петербурге.