Елена МАЛИШЕВСКАЯ / Киев /

* * *

сметает осень долгим рукавом
с усталых парков летние забавы,
тяжелым бархатом укрытие заставы
заложено в движеньи круговом.

в закате свет, расколотый арбуз,
граненый сок рубином на исходе,
так густота естественна природе,
как красный, сердцевине карты, туз.

червонное не переплавить в медь,
синильным мохом по краям ярится,
но будет ровно то, что будет, снится,
иначе нам до смерти умереть.

и туфелька, слетевшая с ноги,
плывет рекой, подарена теченью,
инфузия, челнок, водолеченье
прописано, как снам формальдегид.

озерное, лавандовый подбой,
на манекене платье гвиневеры
разучивает плавные манеры,
зеркальный пол не чуя под собой.

* * *

В карман плаща, пальто на веху, шубы (вот это лесть),
В такую мелкую прореху, в которую мизинцу не пролезть,
Все ж удается камешку, монетке, значку и барбарисовой конфетке.
Глаз кукольный, наперсток (вот уж нет),
обрывок от листочка в клетку —
Их через столько месяцев и лет отыскиваешь мельком,
как нарочно,
Чтоб удивиться (посмеясь)… ах, merde, как это, временное, прочно.
Подкладка (вечная! — тогда портной сказал) истертая безбожно,
С английским шиком ношена (так можно), как so‐вторая кожа,
Ощупана, за ней (смиряя дух) находишь незначительное — это,
Что выпускает запоздалый звук, как будто это кнопка от кларнета.
Заброшено в карман под разговор когда‐то, со словами смежно,
Окажется увиденным потом (так пристально) значеньем — прежде.
В обложке света миг — лови меня (как трудно быть, увы — не боги)
Лицо открытой ставней, день, так нежно льнущий ластоногим,
Несказанное, мелочью потом запавшим за подкладку
слогом куцым,
Всем тем, что временно ушло… (хоть обещало затянуться)

* * *

Ох, не надо бы этого… Как же мне этого надо,
Пусть синяк от отдачи — плечо тяжелее приклада,
Чтобы с деревом сталь продолженьем сустава,
Чтобы тело служило потверже иного устава.

Чтоб глаза, две за шторками квёлые птицы,
Пролетали алмазными копьями в темных бойницах,
Только время с дождями отнимет скелет от стилета,
Но от вен голубых не отмоет багряного цвета.

Вот не надо бы этого… Как же мне этого надо,
Чтоб щекой не водица, а медный желвак от досады,
В переносицу клювы вороньи впиваются клином,
Только гордость бывает потверже гордыни.

Суета, подсуеток… Все горше, но мера за меру,
Ситом гонит лучи, отделяя неверье от веры,
Близкий легкий огонь по забралу, на самое донце,
И по мраморным жилкам восходит ожившее солнце.

* * *

странно
мне на сомкнутые веки надавить и свет в осколки,
на муар насыплет белым густозвездчатые точки,
мелко, мелко, бисеринки, как стеклянную дробленку,
растревожит и стеклярус кувыркается под угол,
если угол — это зренье, ход под яблочную горку.
длинно
застревают в дымоходе снов обрывки, накопившись,
будто сон большой и долгий перекрыл наверх дорогу,
шарфы газовые смялись, но полощутся обрывки, мох
на фонарях наросший светом желтым и горчичным,
переменчивое поле, если поле — это зренье.
дробно
разлетались крошки‐санки с форточки на подоконник,
из полей летят под горку, сны кроят на темных окнах,
и снуют коньки‐фигурки, лед очерчивая тонкий. странно,
лед давно растаял. значит, это водомерки по воде скользят
и мерят, точку к точке, если точки эти в зреньи.

РИКЬЕСТА ДИ ПЕРДОНО
(итальянские впечатления)

прими облатку, розовый язык,
когда твой голос был — не птичий клик,
что мудрость, взятая из книг?
прими облатку, розовый язык.

прими облатку, розовый язык,
за те терпи, раскрытые объятья,
те, легкие цветные платья,
чей мягкий шелест: «пер фаворе…»
павлиний глаз и теплый морок.
прими облатку, розовый язык.

прими облатку…
припади к стопам, где ноготь бледный
и столетний хлам. звонят к обедне —
пусть им Там прощение отведать,
упрячет страх старуха в пледе.
прими облатку, розовый язык.

прими облатку, розовый…
за черный, коленопреклоненный ряд,
за нити серебра, роскошество заплат,
за кружева над стертыми чертами —
кольнет зрачки булавочное пламя,
прими облатку, розовый язык.

прими, язык, шипящую облатку,
чернённую запекшимся вином,
за вдох и трепет, за небесный гром,
за прищур и презрение матроны,
сидящей к выходу, на троне,
прими, язык, шипящую облатку.

прими облатку, розовый язык.
за луч в окно минувшей ночью:
— люблю тебя… и блеск заточки,
за ожиданье дольше мочи
вина, что голову морочит.
прими облатку…

прими облатку, розовый язык.
не дульсе, а амаро этот миг,
и если тишина сломает крик,
прими облатку.

СОЛОВЕЙ И РОЗА

Император волшебных китайских диковин,
От пиратов доставшимся древним ключом
Отпирал, не спеша, недрожащей свечой
Освещенная комната, бралась подковой.

Мимо чуши нефритовой, меченных славой
Лезвий тонких, управней осиного жала,
Грушевидных жемчужин, послушных оправе,
Проходил, не задев ни краев, ни подставок.

Увлажнялся на лбу тесный шелк, так, до углей,
Раскалял темный взор, напрягался затылок,
В темноте расправляясь, как жучий закрылок,
Свет углы раздвигал — становились округлей.

Вот и он… Посеребрянных перьев отсветка,
Механизм соловьиный. Как будто бы в роще,
Тронешь ручку, он звуками воздух полощет,
Студит лоб утомленный свистящая ветка.

Кисею приподнял, и сперва вполовину,
После вся: по бумажным оборкам до оси,
Взор, грозивший народам, смягчался и рос
В чаше белой цветка, уходя в сердцевину.

Тихий вдох, только взглядом оттаивал линзу,
Каждый был лепесток углублен и возвышен
Именами растянутых губ в «цы» и «ши»1,
Соком вишни протягивал узкую брызгу.

Час иль век, и глаза, утомленные чтеньем,
Император ладонью прикрыл. Бегло строки
Рукавом по шитью, по нанкинскому шелку
Шелестели ручьем, благовонным куреньем.

И не видел, не знал, по ожившему горлу,
Звуковая волна взбудоражила перья,
Желтый шар, потолок растворяя, как двери,
Тек по жилам цветка маслянистою кровью.

Синий, ножками кресел тяжелых, подокнут
Край реки, уносящей от линзы чехольчик,
И фарфоровый нежно белел колокольчик,
Как лицо у Фей Линь, в императорской лодке.


1 Жанры китайской поэзии: «цы»( X–XII вв.) и «ши» ( III–VI вв.)

* * *

Нас выдали.
Чайки, шарахнувшись стаей, орали навстречу: мы знаем, мы знаем!
И листья бегоний к стеклу приникали всей пыльной ворсой,
так собой намекали
На знанье, что улица ластилась, лезла под ноги,
угодливым гаером выгнув дорогу.
Таращились окна и кошки в них спали, клубками свернувшись,
но все ж выдавали.
Глубокие вмятины красных диванов, того синема,
где прокорм от обмана,
Засвеченной плёнки мотки и спирали хотели нас выдать
под титрами Маля,
И в тех номерах, что узки, как скворешни,
где пахнет укором и затхлой одеждой,
Брезгливо со стен собирают надежды, чтоб тот, кто войдет,
забывал себя прежним.
Каштаны, качаясь, со знаньем поспели набухшими почками
розовой прели.
Нас выдали пальцы, ползущие к пальцам, повязанный шарф твой
на узел скользящий
Притянут к плечу моему, безоглядный, в пропахшей кошатиной
темной парадной.
Вино колебалось в стаканах початых,
что губ наших жадных несли отпечаток.
Протяжно имен наших хмель отнимало и,
немилосердное к нам, выдавало.
Так звуки слегка удлиненных шипящих со строчек газетных
сползали шуршащих,
Шептали про щиколотки и запястья, и к вогнутым спинкам
цепляли участье,
К сговорчивым стульям и мраморным плитам в кафе
под акацией, светом залитым.
Официанты, чьи взгляды, как спруты, втянули сомненья
в коктейльные трубки.
— Скажи мне, нас выдали? кто теперь знает, свернет переулком,
штриховкой затянет.
Две рыбы под темной водой у причала вплывали в закат
и сакрально молчали,
А мы, как немые, в пространстве тягучем читали друг друга
руками беззвучно…

СВИДАНИЕ

у пятки ключ сронив, как меру, проходит шаткая весна,
ей дела нет, что на галере свивают мышцы маловеры.
вот так кончается пора бессветного тягучего забвенья,
так чья‐то властная рука уводит прочь от дальней двери,
растет от пола к потолку, по праву подарённой силой
луча рентгенова светила, взломав незримый частокол,
ключ подберет, что ловкий вор, решетки вскроет световые
и золотую взвеет пыль. так научается латыни язык,
своё забывший имя, и мертвый оживляет штиль,
пульсируя, он порождает звуки. так движется волна, вослед науке,
срывая прочь речные путы, и день скорее, чем минута.
границы синяя кайма смертельно с берегом сразится и отойдет,
чтобы разлить, распенить белые пионы…
как лет прошедших миллионы,
из туфель вытряхнет песок, повяжет томная богиня
полынный летний поясок
и только смятые перины оставят свой пуховый вдох.
ключ на кольце нашедшей имя. всем нужно солнце,
прочь унынье, не спутать запад и восток.
продолжить древний кровоток, уйдет, вращаясь за порфиром.
но, оброненный под стихирем, совьется львиный волосок.

ПОДАРОК

…Моя дорогая леди Энн,
Я сделал всё, что мог.
Я должен отозвать
свои обещания, данные Вам.
Пьеса идёт, любовь моя.
Ваше время прошло, любовь моя.
Я обещал свою душу леди Джейн…
Из песни «Rolling Stones»

В бархат подушки утоплен пурпурного цвета
Ромб, утяжеленный витым багетом — рубин
Принесли. Сердце ахнуло: только он, один…
Вчера ты могла ли помыслить рассветом?
Знак страсти, верная благосклонности примета.
Всажены крепко, крупней гороха, жемчужины.
Просит, чтоб к ужину, и, непременно, в этом.

Мечена через кубок сапфирным просветом,
Шлет назад лишь холодный скол изумруда:
— Пусть умру, да. Но в короне, венчанной, летом.
На колени я встану. Только потом: перед мужем,
Всевышним и палачом. Или на грядке капустной…
Искажается гневом лик безбрового густо.

Прихватил за рукав и цедит, теребя:
— Ты живешь лишь, пока я люблю тебя.

Думала, под венцом не болит голова. На тóржестве —
Алмазная мишура, круги радужные, шлейфа тяжестью
Тысяча горностаев за плечами. Трепещите, убожества!
В руку вкладывают державу — вилок капустный. Связало
Платье колени. Но, равная! Голову очертя, в омут залы.
Сердце рубиновое твердым огнём горит, хоть руби его!
Руку подал, её сверху. Не мелочись, к землям и небо:
Будет под пологом синего бархата властная пахота…

Жемчужины с треском в хрустальную твердь ссыпала.
Ты живешь для него, чтоб потом умереть. Разве мало?
Не взглянул мимоходом, был последний подарок задаром.
На колени упала. Подал знак палачу, чтоб единым ударом…

Уродилась на славу капуста в саду, будет белой и крепкой.
Вскинет рыжие нитки отцовских бровей Леди‐Детка.

КРАСНОЕ И БЕЛОЕ

пью де пикан, жюльен сорель,
кто положил в жюльен форель,
кто локон пудренный, как лен,
на плечико и в шатильон,
где губы жаждой иссушив,
в бокале трепетный наив
топили, как котят слепых,
а после, таинством к обеду
изображался лебедь с ледой,
как приз за взятие булони,
как вожделенный в авиньоне
пчелиный золотой шеврон,
там в полный рост наполеон
к десерту подан, слой за слоем,
воздушный белый под конвоем
был к суаре препровожден,
и в тайной комнате мечтаний
гвоздики нежной одичалой
гвоздились белые листки,
сквозняк над пропастью фаянса,
был неокончен к ренессансу
под красной крышей белый дом,
штендаль, с геранькой за окном.
и голову держа смиренно,
несла на сомкнутых коленях,
с губ красную счищая соль,
вся в белых перьях а ля моль.

КОВЕР

прочнее камня он, нежнее роз. так что ж?
взять за основу корпию рогож,
расщипанных на легкое начало,
сквозь вертикали, лодочкой качая,
легонько нить проталкивать рукой,
цвет потихоньку вмешивать в покой:
от раковин тирренских пурпур нежный,
тот, что персты от эос, и промежность,
а после тот, в миндалинах, по зеву
размыканный камнями колизея
надменно‐воспаленный темный пурпур,
багрянца в пиалу добавить скрупул,
вмешать от пепла пеплосов щепоть,
от конских грив марену и вшептать
язык троянский — малую толику,
теперь поехали помалу‐поелику,
от вечности глухую выжать просинь
индиго, свежей вайды, дальше — проседь
вольтерову, слегка смочив слезой
эмилии, серебряной фрезой,
а после ленту лавальер, начально —
коралловый, а после цвет печальный,
манжетки бледной зелень от манжет
осыпавшихся, проблеск, след комет,
так, только дух… от таинства, от тайны,
которому еще названья нет, но чайный,
сазанки истомленной бурый тон
подчеркивает шерсти рубикон,
теперь пейслийские, лиловые. откуда?
от «бешеных огурчиков», под спудом,
но выстрел желтым, света благодать,
как пламени пролитого печать,
по темной горизонта ходит кромке,
и теплится рука у глиняной воронки,
каких еще вплести несбыточных тонов,
произнесенных, плавных, скрытых слов.

АККОРДЕОН И СКРИПКА

аккорд, где он, растянутый донельзя,
свистит как чайник. виждится тоннель,
и голос звучный, как удар по рельсе:
— что лекарь после жизни, сганарель?
умора‐смерть, но дудочка — не скрипка,
укор, не душу выворачивать — свисток:
— вы знаете как лгать… но тут ошибка,
по флейте пробегает ложный ток.
быть твердым (твердой быть), но гибкий
для скрипицы щемящий лейтмотив
до света. (свет вам нужен?) на погибель
лететь без тормозов. так, на прорыв,
минуя столбики, колдобины, малейший
чтоб волосок, без фальши, на дыбы:
— вы знаете вот этот звук — нежнейший?
скрипит и ноту отделяет от судьбы.