Галина КОМИЧЕВА / Киев /

* * *

Счастливый бомж не ведал разорений,
любимец давний облачных перин,
дитя нирван и чистых вдохновений,
он был, как не был, не был, как царил.

Он, помнится, ни с кем не разговаривал,
его улыбка — весь его словарь,
и сколько б нас он ею ни одаривал,
он никого не интересовал.

Так жил он средь людей и, кротко их любя,
молился о жилье для каждого и хлебе.
Однажды, сотворив молитву для себя,
он руки распростёр и растворился в небе.

* * *

Колокола заплакали‐запели,
протяжное молчание дорог
вздрогнуло.

На перекрёстке
не то юродивый,
не то святой,
не то слепой,
не то философ
стоял один
и управлял ветрами.

Он то снимал, то надевал свой нимб,
усталый лоб фуляром утирая.
У белых врат, у врат ажурных рая
смоковница склонилась пред слепым,
таким одним.

* * *
Каждый вечер на манеже появлялся белый клоун,
появлялся белый клоун, белый клоун Франсуа.

Неподвижным светлым взором он смотрел перед собою,
отчуждённый, как фламинго, и немой, как тишина.

Он, как сон далёкий‐давний, проплывал перед глазами,
проплывал перед глазами недосказанностью сна.

Неразгаданною тайной, не разгаданной годами,
покидал арену клоун, белый клоун Франсуа.

* * *

стога и кони и ковыль
и звук цикады
и запах скошенной травы
и звук цикады
и льёт сияние луна
и звук цикады
и я свободна я одна
и звук цикады

* * *
В Голосеево, возле озёр,
тишь расставила сети для шума,
о январской, о кроличьей шубе
вспомнил клён, городской фантазёр.

Ах, какая же осень была! —
наплела разговоров с три короба,
и как женщина, всё отдала,
и ушла, в чём стояла, из города.

Всё свершилось, никто не сплошал,
ветер в городе мусор гоняет,
а душа неземная витает,
она просто летает, душа.