Ганна ШЕВЧЕНКО / Москва /

* * *

Мы шатаемся возле села,
воздух зол от собачьей брехни,
наша мама на смену пошла,
до рассвета мы будем одни.

Тёмен неба магический круг,
ковылей непрогляден атлас,
пламенеет от маминых рук
террикона единственный глаз.

Эта ночь холодна и свежа —
за калитками сонных дворов
над колодцами звёзды жужжат
и сосут родниковую кровь.

Мы шатаемся по пустырю,
но, пока мы слились с бузиной,
зажигает над шахтой зарю
наша мама — электрик ночной.

* * *

Каменных джунглей бурлящий ручей,
дно обезьянье —
там в глубине не бывает речей,
только молчанье.

Здесь на поверхности ветер, блесна,
рябь да осока,
удочка‐жизнь, как вода, не черна,
не одинока.

Хочешь, неси золотую пургу,
в хляби копайся,
хочешь, сиди на крутом берегу,
хочешь, купайся,

хочешь, забрасывай, хочешь, лови
рыбу на жалость,
в мудрых глазах не бывает любви —
только усталость.

* * *

она всю жизнь готова мучиться…
Александр Ерёменко

Высокомерная, спесивая,
незавершённая на вид,
выходит женщина красивая
и о погоде говорит.

Летят потоки, сферы плавятся,
восходят линии в кругах —
ей дождь и слякоть представляются
на евразийских берегах.

Она глядит на поля ягоду
через пространственный проём
и нарисованную тяготу
колышет в черепе своём.

Идёт походкою лунатика
и рассуждает о воде,
как будто нет другой тематики,
как будто засуха везде.

* * *

Умирает природа зимой,
дребезжит опостылевшей веткой,
воздух тянется долгой тесьмой
между крыш и дворовой беседкой.

Запах сладостный до тошноты —
умирание ветрениц белых,
оказалось, уже не цветы
те, кого оборвать не успели.

И блуждают теперь сторожа
от забора до края фасада,
чтоб цветы не боялись лежать
между дымом и прожитым садом.

* * *

Мертвецам не страшна непогода
между плит они ходят толпой,
озираются, ищут чего‐то
на траве прошлогодней, скупой.

И один благородный и тонкий
(мудаков среди них не найти),
неживой от усов до печенки,
бледнолицый, прозрачный почти,

молчаливый, холодный, унылый
на могиле является вдруг,
чтоб букет увядающих лилий
исцелить наложением рук.

* * *
Цинерария утром озябла
в палисаднике возле куста,
лето цвета антоновских яблок
отбывает в другие места,

льет дожди на сады и на кровли.
На деревья ловчей и ловчей
сеет ржавчину с запахом крови,
в чемоданы пакует грачей.

Так и я, нашумевшись, отбуду
в разнотравье озоновых сфер,
с легким звоном разбитой посуды,
с гиацинтом в руке, например.

* * *

На заводе вод прорвало турбину,
оборот дождя громыхнул немалый,
ночью ветер шляпой хлестал рябину —
закровил асфальт от горошин алых.

И текут ручьи, далеко, незвано,
на земле туманов темно и скользко,
и ладонь цемента, как будто ванна,
принимает в лоно потоп Подольска.

Но воде не стыдно, она прилюдно,
запускает ток в колесо балласта,
и плывет по руслу асфальта судно,
то ли форд седан, то ли опель астра.

Можно стать рыбачкой, застыть в фарфоре,
можно любоваться своей тоскою,
только я, увы, не старик и море,
а простая женщина над рекою.

* * *

Казалось бы, июль, теплейший месяц года,
как будто сотни солнц над городом стоят,
и тучка проплыла по кромке небосвода,
и облака за ней, как выводок утят.

Соломенные дни, серебряные ночи,
от дачников трещат электропоезда —
то сойка пролетит, то перепел проскочит,
то куполом блеснет чужая слобода.

И любится легко, и дышится привольно,
но там, на самом дне, в бермудской глубине,
я ощущаю, как медлительно и больно
Вселенная моя рождается во мне.