Геннадий КАЦОВ / Нью-Йорк /

* * *

Оставить отражение в случайном
Стекле окна, оставленном в пути,
Став тайной и минутною печалью
Той, что затем смогла его найти,
В её воскреснуть удивлённом взгляде,
Спустя столетья обращённом на
Изгиб плюща поверх кирпичной клади,
Поверх следов от бывшего окна.

ВЛАГА

Смех водопада, лён его волос,
Лак локона в сестре‐струе из крана —
Какой знакомый шёпот: «Аш два о», —
Над полуполной глубиной стакана.

Прозрачную и мутную роднит
Способность подражать любому фону,
Безвременью, куда течёт родник
Принять, над содержанием, власть формы.

Холодных брызг, как молчаливых слуг,
Всё больше свита в шествии рассвета;
Персидские ковры весенних луж,
С орнаментом в них отражённых веток.

Не пей из них — в одном глотке беды
Такая жуть сухих копыт двупалых.
Такая же, как для живой воды
Льдом леденеть и испаряться паром.

* * *

В деревне пусто и покойно,
Висит тоска над колокольней,
Как мокрое бельё,
И ветер, лодкой на приколе,
Избу качает, краем толи
Царапая жильё.

Из смертных — все ещё живые,
И жизни линии кривые
Сплелись, как в судный час,
Как будто здесь мы часовые
Тех облаков, воды, травы и
Погостов после нас.

Давно на острове последнем
Перед потопом, и к соседям,
Под воду, уходить,
А там — кого накроет бреднем,
Кого снесёт теченьем к ведьмам,
Готовым полюбить.

Должно быть, оттого и злобно
Глядишь вокруг, что и в загробном
Всё то же предстоит,
И в той деревне всё подобно
Всему, чем маялся с утробы,
Что вкупе Рай‐Аид.

Шныряешь мышью по сусекам,
Мастыришь закусь, бьёшься в секу,
Пока тверда рука,
В лесу раздастся дровосека
Топор, — ведь столько лет без секса
Гоняет дурака.

Корову проиграешь в споре,
Которой нет, и на подворье
Зарежешь каплуна,
Привычно думаешь: «Доколе?» —
И доверяешь только горю
С утра и дотемна.

А ночью, выйдя на дорогу,
Себя тревожишь понемногу,
Покуда не оглох,
Коль звукового нет порога.
А из не каявшихся богу
Остался только бог.

ПОД ДОЖДЁМ

Капли дождя на стекле —
В них отражаются лица:
С тайной мечтой о метле
Женщина в транспорт садится.

Сзади попутчики прут,
В двери протиснувшись ловко.
От остановки маршрут
Тянется до остановки.

Тутовых туч шелкопряд
Кокон сплетает — конечно,
Суженный годы подряд
Женщину ждёт на конечной.

Там же, где весь этот джаз.
И зависает хранитель —
Ангел над нею, держась
За шелковистые нити.

* * *

Я отключу себя ночью, а утром включу.
Если случаются сбои — иду к врачу.
— Здравствуйте, — врач говорит и даёт задания,
Делает выводы. Так о размере здания
Судят, взглянув на зубцы, по дверному ключу.

Я, если нет собеседника, чаще молчу,
Но промолчав больше суток, общаться хочу
И выхожу в коридор, становлюсь близко к зеркалу.
— Здравствуй, — встречает меня собеседник, и зенками
Круглыми радостно смотрит, и бьёт по плечу.

В юности думал: когда свой построю чум,
Выращу сына и дочь — их всему научу,
Парк посажу, не одно там какое‐то дерево.
— Здравствуй, — меня встретят в будущем шурин с деверем.
Стол будет классно накрыт, я за всё заплачу.

Жизнь то ли жертве сродни, то ль сродни палачу,
И намекая: дай руку — вмиг озолочу,
Дар не в награду даёт, а скорей — в наказание.
— Здравствуй, — странице пустой говорю. В ней всё замерло,
Ищет беседы и ждёт, что строку настрочу.

* * *

В день возвращенья к горлицам грачей
В тепле плескалась голая природа,
И на ветру, как связкою ключей,
Ветвями полый клён звенел у входа,
Приветствуя застывший в марте дом,
В котором от крыльца, вдоль коридора
Ещё мела метель, и щели льдом
Дверные застывали, и зазоры.

С покрытых влажным снегом потолков,
С сосулек, с об пол бьющейся капели
Перемещался взгляд, но ни на ком
Не мог остановиться — в самом деле,
Взгляд ниоткуда ничего б не мог
Здесь наблюдать, лишь две застывших стрелки
На циферблате, и в пустом трюмо —
Фигуры абрис, в перспективе мелкой.

Вдоль комнат, в вихрях снежной кутерьмы,
Как из молитв, уже в давно прошедшем
Бродили молча призраки зимы
Так, словно наблюдал их сумасшедший.
И время, прячась в серебристый шёлк
Балконной шторы, продолжало длиться:
Пусть тот, кто в декабре навек ушёл,
Хотелось верить, в марте возвратится.

ШЕСТИДЕСЯТЫЙ ДЕНЬ
ПОСЛЕ ЖИЗНИ. ОТЦУ

Он говорит: «Основное — порядок снов.
Здесь все молчат, и за столько прошедших дней
Мы не сказали с соседом и пары слов.
Чем беспробудней здесь сон — результат верней».
То есть, сон в радость ему, ну и в руку — мне.

Он говорит: «Надо только успеть в сюжет
Вставить конкретные месяц, и день, и час,
И перечислить в родительном падеже
Мне, как родителю тех, кто покинут — вас».
Он мне сказал, это делал уже не раз.

Он говорит, что у них, неизвестно где,
Есть все возможности нам подавать сигнал,
И сообщать — то приметой, что быть беде,
То «я в окошко снежок ночь назад бросал».
Я это слушал во сне и, смеясь, кивал.

УТРО. 14 АПРЕЛЯ

День начинается с полуоткрытой двери,
С шороха сонных теней в тишине коридора.
Время вставать, подниматься с постели, на «три,
Два, один, ноль», — под пассат заоконного хора.

Луч, разлетаясь по стенам, как брызги «Клико»,
Деревенеет в дощатом углу переборки:
Всё впереди, жизнь прекрасна и смерть далеко,
И восходящего солнца свет слева по борту.

Как неохота вставать. Столько дел впереди.
«Три, два, один, — повторяешь, кляня оба века.
— Ты сам себе и приказ, и вполне командир.
(Что до фига молодому ещё человеку!)

Так! Срочно встал, и размялся под выдох и вдох.
Быстро пописал, и щётку зубную взял в руку…
Не о брюнетке, что слабая на передок,
Время сейчас вспоминать, — осадил себя грубо.

— Вечер зависит всегда от того, как на старт
Выйдешь с утра, — и кем, в общем и целом, ты станешь».
И сам себе улыбается сонный стюард,
В тусклое зеркало с подписью снизу «Титаник».

* * *

Невесть откуда, с дальней полки, с потолка,
Из глины, сора, правды, лжи, воспоминаний
На белый лист, на свет рождается строка
Не ради славы, спора, умноженья знаний,
Не ради красного словца до хрипоты,
А токмо волею гортани человечьей,
Ещё, в придачу, несказанной красоты,
В родимых пятнах от хореев‐ямбов, речи.

Строка является, во всём — как альпинист:
С солнцезащитными очками, ледорубом,
Страховочной обвязкой, каской, взглядом вниз
В безмолвие листа, в единой связке с другом,
Идущим сзади с грузом звуков, с массой слов,
С судьбой, неважно, оборота из причастных,
Деепричастных — лишь бы здесь им повезло
Прийти к вершине, что случается не часто.

Вгрызаясь «кошками» в обледеневший наст
Тысячелетиями стынущей страницы,
Чьё белоснежное пространство есть стена,
На коей буквам удаётся закрепиться,
Строка восходит на одну из джомолунгм,
Где разряжённый воздух нем и днём, и ночью, —
Когда б при взгляде сверху сотни солнц и лун
В конце листа не совпадали в чёрной точке.

ЛАЗАРЬ ИЗ ВИФАНИИ

На четвёртую ночь не сказать: «Затекает рука»,
Не сказать: «Онемела нога, не расправить колена»,
Не промолвить ни фразы.
Разлагает кадавра в пещере ещё и тоска,
Как и трупные яды, собой разъедая все вены.
Долго пучит от газов.

Вдруг движенье на входе, заваленном грудой камней,
И луч света, протянутый в темень пещеры оттуда,
И надрывные звуки,
Громче речь неизвестных, толпа всё теплей и верней
В ожидании Им громогласно воспетого чуда.
Так берут на поруки.

«Гряди вон, — воплем, — Лазаре!» — эхо промчалось вдоль стен,
Поднимая тяжёлую пыль, смрад бездомного тела,
Поднимая и веки —
Он пришёл воскресить этот труп, но, похоже, и с тем,
Чтобы то в Нём признала толпа, что признать не хотела:
Божие в человеке.

Вышел Лазарь из сна, погребальные сняв пелены —
Кто в Вифании мог бы мечтать, что подобное встретит?
Ждут услышать крик счастья.
Как теперь с этой смертью прожить, пусть его нет вины?
И стоит человек перед Богом и Сыном. Есмь третий.
Дышит хрипло и часто.

ИЗ ДНЕВНИКА ЭНЕЯ

…Ведь ты был маленький, Асканий, ты не помнишь,
Как в руку взял твою ладонь, как мы бежали,
Я на плечах Анхиза нёс — твой дед на помощь
Всё звал троянцев, но повсюду трупы. Жаль их,

В тот день данайцами казнённых — столько павших
И у Приапова дворца, и в колоннаде
Храма Юноны: всё ж казны своей не спасших,
Богов престолы и святилища. В тетради

Всего не скажешь, не опишешь пламя Трои,
Пожар, бушующий до неба, запах крови
Из‐под щитов смертельно раненых героев
И мёртвых, всё ж не защитивших стен и кровель.

Позор не в битве, не проигранной на ратном
Безбрежном поле, не в стратегах‐командирах,
Не в том, что брат не отомстит теперь за брата,
И не в эгиде, прохудившейся до дырок,

Презренье нам, троянцам, в том, что допустили
В свои границы, а в итоге, и в жилища,
Точнее, так: в безумьи собственным усильем
Коня троянского втащили. Глупых ищут,

Самонадеянных, богатых и успешных
Всегда и всюду — орды тысяч ахиллесов,
Аяксов, тевкров, одиссеев, кто и пешим,
И конным ходом, на судах и мелким бесом

Тебя настигнет не атакой, так осадой,
И не уменьем, так числом (читай же: квотой),
Но до каких безумств дойти нам было надо,
Чтоб городские распахнуть в тот день ворота.

Уже нет больше нашей Трои, победитель
Всё также зол и фанатичен. Слоем пыли
Давно покрыло разорённую обитель,
Где мы любили и свободно вина пили.

Нет больше Трои. Больше нет её на свете,
Ни языка её, ни правил, ни порядка.
Ты не езжай туда, Асканий! Там лишь ветер:
Он треплет Трою на листах моей тетрадки.

Мы были нацией наивных идиотов,
В приметы верящих, в предчувствия — не очень.
Теперь всё хуже и страшнее год от года.
Прости, Креуса! И прости всех нас, сыночек!

* * *

В ветхозаветном «мы» с новозаветным «я»
Прочитываем принцип отношений,
В конечном счете, сфер небытия
И бытием, как жертвоприношеньем.

Любой предмет, как тайно б ни дышал,
Навеки запелёнут в бездну ткани,
И оттого, какая бы душа
В нем ни была, бесследно он не канет.

Похоже, чем бы в вечности занять
Себя, не знают множества, и муки
Им свысока приятно наблюдать,
Как нам, бывает, смерть осенней мухи.

Чего вокруг им всем недостает —
Седым холмам, развеянному пеплу?
Что им с того, что кто‐нибудь умрет,
Оглохнув сразу с этим и ослепнув.

И ты молчи, младенец и сморчок,
Внутри своей бездонной колыбели,
Приняв снаружи посланный толчок,
Что, вроде бы, тебе послать хотели

С той высоты, что сразу на глазах
Взлетает с невозможной амплитудой —
Покуда ты, ни слова не сказав,
Уже летишь стремительно оттуда.