Герман ВЛАСОВ / Москва /

* * *

В аду совсем не те, кто умер,
и нет обрывистой реки:
здесь шариковой ручкой номер —
на тыльной стороне руки.
Еще за белою рубахой
в тугую очередь встают
и золотые гвозди страха
из длинных досок достают.
С размаху всяк решает, рубит,
ночных шарахается птиц,
таит, молчит и редко любит —
как в быстром сне поверх ресниц.
И редко (в коридоре почта)
жизнь вспыхнет матова, чиста,
и он начать по‐новой хочет;
в линейку, с чистого листа —
всю карнавальную нелепость
по совести переписать,
и втиснуть жизнь свою, как крепость,
в большую общую тетрадь.

* * *

Шею поднять над столом:
запах течет, рифмуется —
будто одеколон;
пахнет сиренью с улицы.

Ожили крыши, стволы,
тучи на рыжем на западе.
Волосы пахнут твои
этим вот пряным запахом.

Зеркало пахнет, кровать,
лампочки свет мерцающий.
Как это называть?
Запахом завлекающим,

светом, нашедшим смысл,
форму воды бесформенной?
Или проснулась жизнь
и наполнила комнату,

или цветет сирень
возле дома на майские?
В теле усталом — лень
и хорошо, по‐ангельски.

РАЗГОВОР НА КУХНЕ

Смысла луковица — календарь настенный,
конечно же, отрывной.
Зарубцуется улица, станет степенной,
белою, неземной.

Зимой обязательно снежной
люди липнут в дома,
на кухнях заводится нежность —
кофе, хурма,

обязательно мандарины,
резкий их цвет кожуры:
хочется трогать их спины,
словно гладить миры.

Хочется шерстки их трогать:
— Откуда такая заря?
До Нового всего‐то с ноготь
луковицы, календаря.

Всю‐то луковичку чистим‐плачем,
суетимся весь год.
Оглядываемся: — А был ли мальчик?
Потом: — А новый придет?

— Да, придет‐придет, дорогая,
будет лучше прежних тех двух.
Не отвлекайся — жизнь, она такая,
чисти на кухне свой лук.

За окна деревянной рамой
месяц не тает снег.
Тишина и фонарь упрямый.
Никого и — свет.

* * *

Августа пот с ветвей.
Сад. Появился третий
и — через жар и трепет:
Хочешь еще светлей?

Видишь вот эту розу?
Яблони рыжий плод?
Сам прекратится пот,
если вынуть занозу.

Хочешь волнистой тени?
Хочешь, войди сама
в зеркало раздвоений,
в рябь его по колени
с линией плавуна.

Что там, подобно свитку,
твердь покрыло, ворча?
Чья голова на нитке?
Не заперла калитки
и не взяла ключа?
Там не змея — улитка.

Гром. Дождевые змейки
хлещут по волосам.
Как его звать? Андрейка?
Август? Анри? Адам?
Плечи три, разогрей‐ка,
Веткой прикрой свой срам.
Кто укусил? Оса?
Так ее! Так злодейку!
Холодно? Чудеса.

Слышишь? Узкоколейка.
Видишь? Стоишь боса.
Засухи полоса.
Грабли,
лопата,
лейка.

КАРТИНА ВЕРМЕЕРА

Вот так примерь, стань ближе к свету
и не во двор смотри — сюда,
чтоб солнце высветило летнее
белки, и сделалась заметною

в них заблестевшая вода;
и воротник на кофте хмурой,
как снег на черепице крыш,
лежал. В тюрбане от гяуров
чуть вопросительной фигурой
вполоборота ты молчишь.

Молочны лоб и подбородок,
краснеет приоткрытый рот.
Что это — молодость, порода?
Твой водомеркою сквозь годы
взгляд испытующий плывет,
сам спрашивая: это жемчуг,
воск белый, рыбья чещуя?
Движенья губ одной из женщин
в весенней лихорадке шепчут:
— Она моя иль не моя?

Тебе сейчас пойдут любые,
рождая домыслы подруг.
Настали времена сырые…

Еще тебя зовут Мария,
ты смотришь — с Севера на Юг.

БЕЗДОМНАЯ

Она смеется беспричинно
и глупости бормочет в нос,
всегда похожа на мужчину,
какой в лесу без дома рос;

она свихнулась под Бейрутом,
Парижем, Горловкой, Москвой,
но тем же памятным маршрутом
расписан каждый выходной

и будни, где она Иосиф,
Мария, Сафо, Галилей;
она толкает на колесах
тележку по земле моей;

среди сутулящихся клерков,
красавиц, делающих вид,
она — слепая водомерка —
над общим вымыслом скользит;

теперь без дома и работы
с тележкой всех своих вещей
она наполнена заботой,
как сводка теленовостей.

Она, наверно, верит в счастье
и носит головной убор;
паркует у проезжей части
скудельной участи набор;

хандрит, надеется и ропщет,
она, как те, что при ключах, — 
березовой боится рощи
в косых ноябрьских лучах.

* * *

В. Сосноре

Есть что‐то от птиц в этой паре
такое, что чистый озноб:
их бусины глаз выступают,
и нос заостренный, и зоб;

а их музыкальные пальцы,
что перья на льдистом ветру
эпохи, которую кальций
покроет и губкой сотрут.

Есть что‐то от ветра и смеха,
от вызова сойки, щегла;
нащупало в листьях прореху
лохматое пламя костра,

где северный климат медвежий
и сосен не сломлен хребет,
где запах земли и подснежник
сквозит избавленьем от бед;

где воздух и белые ночи,
как белый спасительный лист,
и лип золотых многоточье,
и шепот, и шорох, и свист.

Затем так пестры их одежды
и взгляд доверительный нем —
чтоб стало бескрылой надежде
теплей от свистящих фонем.

* * *

где всё не в фокусе
и форму ширит цвет
найди себя без умысла прохожий
в какую из одежды ты одет
и на кого похожий
сочишься зеленью ты
мел и пастила
здесь
где слова сами расти могли бы
чтобы тебя догнать
из‐за угла
свинцовым глазом рыбы
глядишь
чешуйки смальт слагают круг
мозаикой из памяти назвался
здесь всё во всем
и никого вокруг
кто б за руки не взялся
и потому готов любой ответ
и парусом упругого покоя
ты сам летишь как этот легкий свет
возьми его рукою

В ЦИРКЕ

«Блажен, кто посетил…»
Ф.Тютчев

Присутствовать при смене декораций —
не самое удачное занятье.
Кто побежит в фойе купить воды,
кто очередь займет за белым, синим
в стаканчиках мороженым. А кто
в антракт курить выходит в туалет.
Короче, зал всегда почти что пуст.

Занятие престранное, но я
решил остаться. Дали два звонка,
и публика отхлынула в буфет.
А мне друзья бинокль одолжили.
Я знал, сейчас должна меняться сцена:
подобно барабану револьвера,
одна арена встанет вместо прежней —
но тяжело, неспешно. Так что виден
весь механизм театра — шестерни,
машинный зал, рабочие в спецовках
замасленных. Еще я прочитал,
что будут хищники. Ограда метров пять,
песок и тумбы, кольца и огонь,
во фраке дрессировщик с пистолетом.

И, правда, началось. Сперва кулиса
на выходе отъехала, расшитый
в колосьях герб сменился черным крепом.
Тут что‐то хрустнуло — и круглая арена
пошла, и снизу брызнул свет. Так точно
бывает при затмении — луна
ползет на солнце. Там, в отверзтой бездне
гудело низко и рабочий в каске
оранжевой ходил. На середине
вдруг что‐то смолкло. Дальше очень скоро
вбежал директор, лает на рабочих —
что лоботрясы, мол, и всех уволю.
А что им делать? Малость пошумел
и тоже тянет вниз рычаг железный,
но — ничего. Тогда антрепренер
явился в зал: ребята, поможите,
толкни машину — хоть плечом, хоть чем,
ну, навалитесь. Сразу два десятка
скучающих откликнулись и ну,
как будто репу, тянут и потянут.

А я сидел, смотрел на них и думал —
недалеко в партере пятый ряд.

Под потолком настраивали скрипку.

ОТВЕТ ЭСКАЛАТОРУ

а я вещей не забывал
я длинные одежды полы

приподымал приподымал
я тени отрывал от пола
как мертвые во рту глаголы
шагами я ботинки мял

я этой ночью под землей
прошел чтоб ночевать с семьей

УДИВИТЕЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ БЫВШЕЕ
С АВТОРОМ НА ДАЧЕ ПОД КОНАКОВО1

Свете Буниной

пьяный фонарик велосипедиста
летние сумерки но грозы не будет
выкликали стрижи но небо осталось чистым
у соседа попса ударяет в бубен
пляшет соседка гости ее и дети
словно цифры совпали на лотерейном билете
цифры на лотерейном билете совпали
выиграли в копейке ниву тетя маша в ударе

а у нас газ не кончается хватает его по сезону
пьешь охлажденный квас гуляешь себе по газону
мысли о смене режима приходят на день победы
а тут звонок велосипедный
вам страховать спрашиваю или еще услуга какая
стоит посыльный смотрит на меня не мигая
да что в самом деле зачем приезжать на ночь глядя
чего людей беспокоить какого ради
когда в провинции к любой новизне глухи
отвечает посыльный хочу почитать стихи
изо рта его вылетают лилии ромашки и трели
огненные змеи вдумчивые метели
семена клена дубов и сосен и пугало на межи
выстрелы охотника топающие ежи
ластики сломанные карандаши мастихины
шарфы и зонтики чувствую привкус хинный
и тут вся мозаика лопнула разлетелось китайской шутихой
оцарапала небо и стало тихо
летние сумерки пахнет порохом воздух ночной
еще назвал фамилию фамилия была корчной
прочитал осмотрелся отказался выпить воды
и скоро узкое тельце с проблесками слюды
с участка выдворилось растворилось бежало
о смерть говорю ну где твое жало
ведь я как местный сократ у рассыпанного отца
и снова как рельсом бьет у соседей попса
в шлафроке брожу заламываю руки
муки говорю о боги послаще бы муки

а вам если встретится фонарик велосипедный ночной
попросите почитать фамилия вроде бы корчной


1 Неправда т.к. Маяковский тоже был тот еще фантазер.

СОСНА

на языке у дерева весна
и это дерево теперь сосна
сосна стоит с коричневой корой
наполненная внутренней смолой
а под корою ствол белесоват
смола распространяет аромат
а чтобы
отли
чаться
от кустов
есть корни наподобие хвостов

ДРУЖЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ
БАХЫТУ КЕНЖЕЕВУ

Осины рыжеют в осеннюю пору и близок обещанный снег.
И ходит Кенжеев с японским прибором, и просится он на ночлег.
Зане его Петя встречает в парадном, калоши пытается снять, —
соседские дети в колготках нарядных глядят с осужденьем опять.
Ах, если бы знали, товарищи дети, кто вышел из лифта уже, —
они бы не стали (за них я в ответе!) на общем галдеть этаже.
Смотрели бы в темень ночную любовно,
к стеклу прилепились бы лбом,
забывши про телек. И все поголовно — читали стихи перед сном.
Стал Твиттер несносен, ай‐поды не в теме —
неделю уже без конца:
поэзия, осень, Московское время ребячии греет сердца.
Вот девушка, книжку подпольно отксерив,
легла со стихами в постель —
как с плюшевым мишкой, как в эс‐э‐эс‐сере,
где юность прошла как метель.

В осенней России рыжеют осины, квадратные мокнут дома, —
но всякий рассеянный юный мужчина Кенжеева прячет тома.
Огонь листопада раздвинет границы,
нешкольный посыплется мел.
А что еще надо? Немного напиться и видеть, как мир подобрел.

ПОВСЕДНЕВНОЕ

снег скрипит капустный белый
позади его метель
что‐нибудь такое сделай
кофту легкую надень

сделай кофе растворимый
лей шипящий кипяток
в кружке розовой из рима
дай попробовать глоток

с интонацией избитой
над поверхностью стола
говори о пользе быта
и домашнего тепла

пахни бородинским хлебом
ставь на всё свою печать
я как снег слетевший с неба
таять буду и молчать

буду я на всё согласен
стану теплый и немой
потому что снег прекрасен
если он ведет домой