Ирина ЕВСА /Харьков/

СЛОМАЙ СЕБЕ ВЕТКУ МАСЛИЧНУЮ…

* * *

Цвета прокисшего саперави облако вспенилось на холме.
Северный ветер читает волны справа налево, как палиндромы.
Руфь на мгновение цепенеет, что‐то прикидывая в уме,
и наклоняется, подбирая с грядки подгнившие помидоры.

Вот что смущает: её лодыжки в густо‐сиреневой сетке вен.
Если б не степень твоей одышки, ты бы решился…
Но в сорок восемь
можно лишь изредка прыгать в гречку или куда там?..
Семейный плен,
мятным отваром дыша на стёкла, боль обволакивает под осень.

Тихо. Так тихо, что слышен шорох игл,
что роняет ливанский кедр.
Пёс озабоченно вырыл ямку. Там и улёгся, испачкав глиной
длинную морду. Внезапно грянул дождь,
барабаня в непарный кед.
Руфь одержимо рыхлит участок между акацией и малиной.

Всё, что посеешь, чревато жатвой. Руфь это знает. Легко вогнав
в землю кирку, разбивает корни и сорнякам не дает потачки.
Вот что смущает: её приходы ночью, когда у тебя в ногах,
тихо свернувшись, блестит зрачками, молча выпрашивая подачки.

Руфь это знает. И нянчит, месит грубую глину, пока шумит
куст одичавший; покуда чайник нервно потрескивает, пока ты
ищешь хоть щёлку, откуда виден берег, где рыжая Шуламмит,
с детской беспечностью сбросив туфли, в море вылавливает агаты.

ЗИМА НА ЮГЕ

Тарантас, колокольчики… Спятил ты, что ли?
Лучше выйди в ближайший ларёк:
всякий раз не хватает то хлеба, то соли.
Попритихли застрельщики прежних застолий.
И смеркается около трёх.

Посмотри: даже ключ на цепочке заржавел
и не вытоптан снег у дверей.
Из печи подгоревшими тянет коржами.
Редко‐редко дохнёт молодой, как Державин,
освежающий душу борей.

Справа — бухта мигает не бригом, так брегом
с парапетом в ледовой коре.
Слева — трасса, жужжащая автопробегом.
Но мучительны — вид кипарисов под снегом
и цветение роз в декабре.

Дым над шиферной крышей свивается в «неуд»,
по‐хозяйски коптя кирпичи.
В эту жизнь ты ещё не забрасывал невод.
И помарки грачей удручённо чернеют
на корявых ветвях алычи.

Дни мелькают, как в зеркальце заднего вида,
налетая волной на причал.
Календарным крестом вышивает обида.
— Как спалось, Филемон? — Я не помню, Бавкида:
до рассвета читал англичан.

И дожить бы до лета, дожить бы до лета.
И, забравшись в пустой тарантас,
дребезжать по дороге, что солнцем нагрета,
вдоль кизила, шиповника и бересклета,
за одежду цепляющих нас.

* * *
Скоро и нас, говоришь, разведут по небесным квартирам?
Незачем больше — стихи. Некому больше — воды.
Лишняя утварь сдана. И пора б упокоиться с миром,
если б не в тёмном углу мышье шуршанье звезды.

Зряшны надежды твои на пиитов благой заповедник:
рая окраины все заселены, как Шанхай.
Будет за стенкой скрипеть парикмахер, а может быть, медник
Или запойный кузнец. Так что — остынь. Отдыхай

здесь, а не там, поутру в недозрелую сливу вонзая
крепкие зубы. Морочь мифами филологинь.
Праздных пейзанок смущай, на приморском шатаясь вокзале.
Рей, как взыскующий ян над невзыскательной инь, —

здесь. Орошая гортань алкоголем словес то и дело,
Прустом уста услаждай, нёбо Кенжеевым нежь.
Ибо не с ними тебе в золотых казематах эдема
тихий вести перестук. Будешь в аиде невеж

гнить. А почудится ямб или дактиль в ритмичной наводке
бодрого Морзе, — окстись: жаждой к общенью влеком,
это сантехник‐подлец спохмела помышляет о водке —
слева, а справа — долбит дворник густым матерком.

И потому‐то, приспав бормотаньем нинель или нонну,
пялясь горячим зрачком, словно тоскующий скот,
на багровеющий Марс, на мерцающий хвост Скорпиона, —
словом впотьмах шеруди. Вот оно. Вот оно. Вот.

КУРОРТНАЯ ЗОНА

бомж на прогретом камне читает сартра
тот кто читает сартра сегодня — бомж
чайка вопит как чокнутая кассандра
и на нее бинокль направляет бош

буш с высоты планёра грозит ираку
мысли саддама прячутся в кобуру
грека с бокалом пива не рад и раку
он половину кипра продул в буру

некий турист проворный как марадона
щиплет лодыжку свеженькой травести
в пластиковом бикини летит мадонна
в шторм но никто не жаждет её спасти

над головой вытягиваясь редея
в кровоподтёках и дождевой пыли
облако то блажит бородой фиделя
то предъявляет розовый ус дали

скачет profanum vulgus в раскатах грома
бросив пронумерованные места
бомж на своем насесте читает фромма
крупные капли смахивая с листа

он умостился так чтоб волна бодала
как подобает хищнице — со спины
организуя пряди его бандана
выгорела до цвета морской волны

все закипело сдвинулось помутилось
эросом гекатомбы слилось в одно
бомж прошивает время как наутилус
зная что лучший выход уйти на дно

не выпуская книги из рук он даже
рад что круша причалы рыча warum
шквальный поток смывает его с пейзажа
с грохотом перекатывая валун

* * *
Но уже Эвтерпа и Каллиопа
под присмотром держат тебя. Эрато
увела, как пчёл, плясовые стопы
золотых хореев. И гроздь муската

на ходу склевала. Цеди свой уксус
из бутыли. Чтоб не казаться старым,
на пейзаж дождливый гляди, не куксясь.
Петуха купи, окрести Корсаром,

ибо огнь в единственном рыжем оке
заставляет ёжиться пса цепного
и соседских цыпочек… На востоке
облака клубятся без выходного.

Почтальон давно не роняет писем
в проржавевший ящик: его пустоты
заставляют вспомнить, что ты зависим
от молчанья ближних и дальних, что ты
проиграл сраженье и сдал высоты.

… Пятый день штормит. Катеров обозы
на приколе. Кильку не носят с пирса.
На развалах книжных тошнит от прозы.
Не читал бы Фета, — давно бы спился.

Иногда, как ветер, качнувший штору,
молодая дива шмыгнет. Но ты‐то
сыт уже и тем, что доступно взору,
не пытаясь вычислить то, что скрыто.

БИАНТ

Что сегодня за день? — Очевидно, среда.
В тёмной кроне — подвижные пятна лазури.
Отвяжитесь: он спит и не смотрит сюда.
Домочадцы его осторожно разули.

Где упал, там и спит, губошлёп‐маргинал,
головой упираясь в дубовую кадку.
Муравей, любознательный, как Магеллан,
изучает его загрубелую пятку.

Шевелюры измяв низкорослым лесам,
лёгкий ветер гоняет мурашек по коже.
Отвяжитесь — он стар. Он уже написал
всё, чем нынче смущён, чем возвысится позже.

Рухнул в дрёму, как в тартар, и к чёрту — дела:
все гекзаметры ваши и ваши верлибры.
Конопатая Фрина, и та не дала,
на простуду ссылаясь… Ах, Фрина, их либе

в дых… Растрачен запас, заготовленный впрок.
Но душа не готова примкнуть к балагану.
И репризы Эзопа ему поперёк
естества или — попросту — по барабану.

Жизнь обмякла, а слава не произошла,
не вошла в ежедневный набор провианта.
…Осыпает цветы мушмула. И пчела
собирает нектар в бороде у Бианта.

ТРАНЗИТ

Меж холмов мелькает, как челнок,
скоростной автобус.
У окошка вяжет свой чулок
строгая Атропос.

Зеленеют крылья стрекозы,
облетев на букли.
Золотыми гроздьями грозы
облака набухли.

Жёлтый дрок и розовый кизил
светят вдоль обочин,
словно леденцы, что ты сгрузил
как бы между прочим,

в мой рюкзак, — пустой автовокзал,
кафетерий, телек
подсластив. Глазами приказал:
никаких истерик.

Остановка. Южного лотка
жалкие поблажки.
Два глотка крутого коньяка
Из дорожной фляжки.

Хмурится Атропос: задремав,
петли распустила.
На примятый марлевый рукав
нервное светило

брызжет, словно жертвенный телец,
кровью из пореза.
… За щекой не тает леденец
с привкусом железа.

* * *

Воскурения ладаном, смирной и манной
в этой области года, жемчужной, туманной.
Влажный пурпур клубится и капает медь.
Облетает всё то, что должно облететь.

Здесь примятая временем шляпка из фетра
акварельно всплывает у синих бараков:
в комментариях Фрейда приморская Федра
ковыляет с ведёрком коралловых раков.

Где твой пасынок? — Спит под холодным мангалом
или, травкой балуясь, торчит в «Камелоте»,
корешам присягая потухшим фингалом,
что уйдёт в монастырь, но не сгинет на флоте?

Воскурения маковым семенем. Волны
сквозь дымок желтоватый слоятся, как оникс.
Всё притихло, как будто, веселия полный,
по дворам не прошествовал буйный Дионис.

Невзирая на сонную морось, хоть раз ты,
но шмыгнёшь к бакалее, забрызганный глиной,
где на клумбе горят воспалённые астры
и дрожащий эфир заражают ангиной.

И повсюду струятся столбы воскурений:
у болгар уже прибрано, дымно у греков.
Только парк припорошен листвою осенней,
словно сгинул хозяин, внезапно уехав.

О бессмертные Гестия и Мнемозина,
плодовитая Гея, бесстрастная Лета,
это вам председатель, бухой вдребезину,
от усердия сжёг инвентарь поссовета.

В зябкий сумрак, где всё безымянно, размыто,
уплывает фонарик с понурой лошадкой…
О, когда бы ты, Федра, нашла Ипполита, —
не лежал бы он с финкой под левой лопаткой

на бесшумном пароме, присыпанный манной,
в этой области света, жемчужной, туманной,
рядом с глухо ворчащим срамным стариком,
что обол не сыскал под его языком.

ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ

Плыть и плыть, чтоб с горы не сбросили для примера
всем, замыслившим оторваться, взмахнуть веслом.
Плыть, поскольку Агенор — справа, а слева — Гера,
и куда бы не повернули — везде облом.

Бог и смертная, обреченные год за годом
дрейфовать, раздувая брызг соляную взвесь.
Два любовника, нарезающие по водам,
круг за кругом. Твердыня — там, но свобода — здесь.

В серых сумерках ненадолго смыкая вежды,
твердо зная, что там опаснее, где ясней,
плыть и плыть, огибая все острова надежды,
только плыть, а иначе, что ему делать с ней?

Он давно бы развоплотился, упал на сушу,
чтоб в предчувствии неопасных семейных гроз,
разомлев от жары, блаженно вкушая грушу
или яблоко, наблюдать за игрой стрекоз.

Но она, все суда погони сбивая с толку,
забывая, что губы треснули и — в крови,
обхватила его ногами, вцепилась в холку
мертвой хваткой и повторяет: «Плыви, плыви!»

* * *

Кто теперь бубнит Горация и Катулла,
возвращаясь вспять, слезу задержав на вдохе?
Нас такой сквозняк пробрал, что иных продуло,
а других, как мусор, выдуло из эпохи.

Кто теперь способен до середины списка
кораблей добраться? Лучше не думать вовсе.
А ловить на спиннинг мелкую рыбку с пирса
и косить на горы в бледно‐зеленом ворсе.

Обходить за милю скифа или сармата,
не дразнить варяга и не замать атлета,
чтоб, озлясь, не бросил в спину: «А ты сама‐то,
кто такая?» Я‐то? Господи, нет ответа.

Поплавок, плевок, трескучий сверчок, к нон‐стопу
за сезон привыкший в каменной Киммерии,
на крючке червяк, Никто, как сказал циклопу
хитроумный грек, подверженный мимикрии.

Я уже так долго небо копчу сырое,
что давно сменяла, чтоб не попасться в сети,
на овечью шкуру белый хитон героя:
проморгали те, авось, не добьют и эти.

И пускай читают лажу свою, чернуху,
стерегут общак, друг в друга палят навскидку.
…Подойдет дворняга, влажно подышит в ухо,
мол, жива, старуха, — ну и лови ставридку.

* * *

Сломай себе ветку масличную,
торжественный сделай венец.
И эту тоску неприличную
по славе — оставь, наконец.

Все игрища наши, ристалища
не смерть обещают, так срам.
А здесь — над конторкой — с листа ещё
сверчок дребезжит по утрам.

И створками щёлкают мидии
в жаровне, где тает смола…
«А греки прикончили Фидия, —
ты вспомнишь, смахнув со стола

горячую искру, — и дар его
не вывез». А ты — на плаву.
И косточкой фрукта янтарного
пуляешь из губ в синеву.

Без имени, даже без отчества —
в посёлке, разбухшем от гроз,
где призрак татарского зодчества
травой, как щетиной, оброс;

где, греясь украденной старкою,
поскольку волна холодна, —
подростки ныряют, как сталкеры,
и амфору тянут со дна, —

ты в сон погружаешься с курами.
И если б, набросив пальто,
в ларёк не спускался за куревом,
тебя б и не вспомнил никто.