Ирина МАШИНСКАЯ / Нью-Йорк /

ЗИГФРИД. ЛЕСНАЯ ПЕСНЬ

Андрею Бауману

Нас от нас по секрету родили
— так и мы потихоньку пойдем, без усилий найдем водоем
узловатой тропою рептилий
из чешуйчатой чащи на свет — потому что сдаваться не след
Та поляна, трубою подзорной
уходящая вверх в облака — это сразу потом
а пока
оторваться от чащи узорной —
раз! — в изрезанные края — как отпасть от лесного ручья

Что‐то путник
от леса отдельный
не напьется никак — бурелом под коленом трещит и роддом
муравьиный щекочет
родильный
влажно‐бурый трепещущий сор — он и кладбище он и собор
Мы все утро травинки таскали
до вот той вот коры — мы устали
но к закату построили дом

Но еще до того как стемнело
что‐то в небе сгорая летело
и посыпались искры с небес
и прошили гигантское тело
наших полчищ бредущих поврозь — словно слезы чужие — насквозь

ОТ УСТЬЯ

Моя фамилия с русалочьим хвостом
со мной беседует, признаться, не о том,
в чем ей бы захотелось признаваться.

Но синяя сверкает чешуя,
раздвоенное на конце блестит ая.
— Какая глубина ей отзовется?

Ловите вволю — выскользнет легко,
неважно, хоть Гвидон или Садко
или с садком сидит любитель рыбы,

но отодвинетесь — и к вам она прильнет,
лучом звезды сквозь толщу вод кольнет
под нежные нетронутые ребра.

В средине ночи посреди реки,
царапаясь о ржавые крюки,
едва плеснув, появится в передней.

О, не зефир она так жадно пьет,
когда холодный бакен обовьет
с пупырышками краски прошлогодней.

Там черный горб плывет, и из горба
так музыка горячая груба,
певица так косит под Дженис Джоплин!

— над бездной неглубокой, но родной,
идет, идет Титаник, сорт второй,
вдоль берега, где крест полуутоплен.

Но чем глупее, может, тем сильней
та песенка сжимает сердце ей.
Она вдохнет — и вынырнет у борта,

дотронется — и рядом поплывет,
уводит вверх, от океанских вод,
от глаз тяжелых масляного morto.

В рассветном жемчуге, за ними, но без них,
в опасной близости от вспышек и шутих,
танцующих, шатающихся палуб —

с запястьем, перевитым голубой
травой придонной, с бедною, любой
волной всклокоченною, падающей на́ лоб —

— плыви, плыви,
я буду ангел твой.

ТАЁЖНОЕ

Хороша, хороша по тебе тоска,
как сухой костер или треск сука.
Так вплотную к огню подошла тайга,
не поляна — а вверх труба:
тяга хороша, точно жгут, туга.

Будто не живу — за тобой слежу,
не топчу листву, а плашмя лежу.
У, гудит в груди, вьется пламя в жгут:
у тебя ж — по земле сужу —
тот же гул стоит, так же яму жгут.

Ах, не хворост жечь, а с тобою лечь,
чтоб не в землю стон, а прямая речь.
Чем сто лет жила — я б давно сожгла,
за вменяемую б сошла,
да все лезут полешки в печь.

ТАМБОВ

Кто под грушей, кто под сливой.
Брак случайный, несчастливый.
Тут затворы, там забор.
Что мы знали до сих пор?

Раздраженье разгрызая,
сверху смотрит белка злая.
За ней снежная гора,
в доме черная дыра.

Ничего не подевалось,
что вошло, то и осталось.
Чайник воет, как вулкан.
На столе стоит стакан.

Кому хрен, кому горчица.
Кому спится, кому злится.
Отведи, скрипя, засов.
Страшно утром в пять часов.

Нигде музыки не слышно.
Над дорогою всевышно.
Где Герасим — там Муму.
Не завидуй никому.

ПАН ЧУКЛИНСКИЙ

На ладье за налогами князь отправляется, мёдом, мехами,
только вскроется Волхов,
теряет покровы земля,
заголяясь
болотами‐мхами.

Ух, налёгши на свежие вёсла, терзают уключины други,
а на правом крутом,
вон, глядит, заметались костры,
как вернулись
из греков варяги.

А на пойменном левом отлогом, как ветром, сгибаемы данью,
к нему двинут Тростник и Осока,
и затона зрачок
не поспеет
за вёсельной тенью.

У Добрыни лицо, как вода, а зрачки — что коряги в затоне,
где по зарослям первенцев прячут.
А что так не дадут,
он легко, улыбаясь,
отымет.

Только что мне, скажи, эти витязи, что угрюмая летопись та мне —
где не Грозный, так Вешатель,
а Блаженный — так весел и прям,
за лесами, за чудо‐
кустами.

На зачатье висели над полем небесные серые камни
кругом грубым таким, что вовек
никуда мне от них,
но ты, пане,
не помни.

По кремнистым ручьям на кремнистый выходишь на шлях ты —
и ни лисьих сокровищ,
ни византийской смолы:
крупной солью
рассеянной шляхты.

НА ВОСХОДЕ

петельки струй аккуратно крючком зацепляя
цапля стоит удивлённая и молодая
и поражённо глядит на цепочки вьюнков и воронок
как покидают её как по стрежню скользят спозаранок
вниз по теченью арабские цифры и точки
чётки царапины солнечных ядер цепочки
тигли и стебли и все запятые колечки
как разливаясь по телу лимонной слюдою
первого света как утро идёт золотое
как оно щурится солнце встающее ради
этой вот меченой пёстро‐стремительной глади
как догоняют плоты из слоистого сланца
трёх мудрецов в лепестке одного померанца

как застывают в затонах стоят над водою
как застревают над мелочью медной любою
струги осиновых горсток хитон махаона
как близоруко и медленно дочь фараона
ива склоняется в скользких сандальях из глины
над колыбелью ореха пустой скорлупой окарины
ловит летящие вниз карусели‐кувшинки
в жёлтых корзинах лежит по младенцу в корзинке
как их уносят на юг ледники слюдяные
плоть водяная бессольные копи стальные
магма слоистая чёрно‐лиловые сколы
круглые мускулы смуглые берега скулы
ах как сверкнут плавунца то макушка то голень
остов жука в гамаке ему памятник камень

одновременная цапля над быстрым потоком
приводом одноременным от устья к истокам
запад в востоке затока в нагретом затылке
марка в конверте початый конвертик в бутылке
быстротекущим бессмертьем тугие восьмёрки
стеблей верёвки и медных колен водомерки
ломкие скобки
пускай же она молодая
пусть говорю я сама себя не покидая
над золотистой лесою ещё постоит Амадея
цапля волхвица ловица лучей молоточек
как ты кручинишься камень — вода меня точит

К ПОЛЮСУ

Никита Тимофеевич Козлов — преданный, ещё
с предлицейских лет, слуга Пушкина. 27 января
1837 года именно Козлов переносил раненого
А. С. из кареты в квартиру. «Грустно тебе
нести меня?» — спросил его Пушкин.

ночь ½

Как одна за одним, без слов,
как один за одной пошел —
так друг другу Никита Козлов
стали, друг, посол.

В полдень полночи горб двойной,
что герой‐верблюд,
гора двинула за горой,
простыней‐горой.

Как глазурный бредёт ледник —
за хребтом хребет,
в два следа, в два горба каяк
в два гребца гребёт,

так, взрывая подзол, песок,
корень с корнем шаг в шаг —
пятерни с пятерней замок,
две ладони — шов

в шов — и, к стене лицом,
друг за друг на одном боку,
там, за гребнем, за полюсом,
обернуться к проводнику:

— До обоев, к стене ладонь,
а теперь я пойду один,
незнакомый узор тесня,
а назад понесёшь меня.

ночь ½

В два шеста уходящий плот.
С правого плеча,
как со склона, сползает плед,
спина горяча.

Так сползает последний лёд,
как в долину, в ночь.
Сможет полночь, как жизнь, верблюд
вынести, пересечь.

А последний сойдёт покров
тёплых ледников —
ещё утренних снов весней,
свет‐Никита за ним, за ней.

МИФ

О. В.

Почти ничего не случилось на сетке воды
Прогнулось вот тут пробежали шаги плавунца
коленки и щиколотки голень блеснула как леска и вот
прогнулся батут и подвинулся вправо листок
порвалась поверхность вошел наконечник стрелы

и все тяжелея перо порузилось на треть
Подуло У берега полусклонилась трава
Плеснуло у ветки Сверкнул в середине восток
Как долго зевок за сокровищем в грот собирался
Ушел — и в лощине слеза
Еще ничего не случилось и может еще не случится

Зола на ладони уже холоднее ладони Ого
ликующий лектор указку луча словно леску
закинул до этого берега вон до хитиновой чьей‐то скорлупки
уже не касаясь ячеек воды серебрящей глаза за леса
Лесой исчертил проводами поднявшийся воздух