Лилит Меликсетян /Ереван/

МОТИВЫ ТИПОЛОГИЧЕСКОГО СХОДСТВА
МЕЖДУ «ДАВИДОМ САСУНСКИМ»
И ЭДДИЧЕСКОЙ ЭПИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИЕЙ

Сразу оговорюсь, что наличие общих черт между средневековым
эпическим творчеством самых разных народов, равно как и само
обилие этих общих черт и отнюдь не случайный характер отмечались
достаточно давно и многажды. Сегодня очевидно, что сравнитель-
ное изучение средневековой литературы как явления международ-
ного диктуется самим объектом изучения, причем «средневековая
литература является не только достойным, но и привилегирован-
ным объектом типологической компаративистики, так как литера-
туры различных регионов в этот период относительно независимы
друг от друга, развиваются равномерно и потому сравнимы между
собой без особых ограничений и оговорок»[1]. Более того, по словам
С. Ю. Неклюдова, на содержательном уровне «типология» го-
сподствует над «историей», причем «не только в архаическом, но
и в «классическом» эпосе»[2] .

Нам, однако, представляется, что наряду с общей, концептуальной
разработанностью самой уместности и значимости типологического
сопоставления эпического наследия разных народов, более подробный
и тщательный анализ некоторых мотивов и деталей на конкретном
материале будет лишь во благо.

Дабы «не растекаться мыслью по древу», обозначим основных геро-
ев — Давид и Сигурд — и характерные эпические ситуации и коллизии,
дающие нам материал для сравнения.

Прежде всего, это восходящее к идее партеногенезиса чудесное или,
как минимум, нетривиальное рождение героя. В «Давиде Сасунском»
рождению героя предшествует сюжет с супружеской изменой Мгера
и обетом Армаган, поклявшейся сорок лет не исполнять супружеского
долга. Хотя совет вардапетов и ишханов «пересчитывает» сорок лет по-
своему и пытается вербально «ускорить» время, а присутствующий на
совете «кривой поп» и вовсе — опять-таки лишь на словах — сводит со-
рок часов в один миг, в контексте эпического хроноса эти попытки вос-
принимаются как словоблудие. Супружеская чета, даже получив благо-
словение вардапета, не обманывается относительно кары за нарушение
обета. Однако и для Мгера, и для Армаган важнее не допустить того, что-
бы погас «светоч Сасуна», поэтому рождение Давида оказывается актом
самопожертвования его родителей.

Как известно, мотив чудесного рождения тесно переплетается с моти-
вом безродности, сиротства, широко представленном в эпическом насле-
дии разных народов. Однако по мысли академика И. Орбели, Давид мог
быть сиротой, но никак не безродным: «Дaвид нe мoг быть чeлoвeкoм
бeз poдy и плeмeни, и пoнятнo, чтo нapoднoe твopчecтвo дoлжнo былo
дaть eмy пpeдкoв, дaть eмy oтцa и дeдa, дocтoйныx имeть тaкoгo cынa,
тaкoгo внyкa. /…/ Hapoд дaл Дaвидy в oтцы Mгepa, в имeни cвoeм таяще-
го cвязь co cвeтoзapным coлнцeм, Mитpoй. /…/ Hapoд дaл Дaвидy в дeды
yнacлeдoвaнный yжe тoгда из тьмы вeкoв и из глyбoчaйшиx дoиcтopичecкиx
тoлщ oбpaз Caнacapa. «Древнее имя Санасара указывает на кocмичecкиe
чepты титaнa, cынa вoды, oт вoды чepпaющeгo вcю cвoю cилy.»[3] .


[1]Е. М. Мелетинский. Проблемы сравнительного изучения средневековой литературы (Запад/Восток). http://svr-lit.niv.ru/svr-lit/articles/meletinskij-problemy-izucheniya.htm
[2]С. Ю. Неклюдов. Типология и история в памятниках героического эпоса. http://www.ruthenia.ru/folklore/
neckludov18.htm.
[3]Иосиф Орбели. «Давид Сасунский». – М.: Художественная литература, 1939.

 

Однако если драматичные обстоятельства рождения Давида пред-
ставлены во всей полноте, то, обращаясь к исландским сагам, мы находим
разноречивые упоминания о рождении Сигурда. Так, в «Саге о Тидреке»
говорится о Сигурде-найдёныше, приплывшем по волнам в стеклянном
сосуде, Сигурд вырастает в лесу, не зная своего имени и родства (о кото-
ром узнает после первого подвига), в «Старшей Эдде» в «Речи Фафнира»
на вопрос последнего «Юнец, юнец!// Кем ты рожден? //Чей сын ты,
ответь?» — Сигурд сначала отвечает: «Я зверь благородный, // был я всю
жизнь // сыном без матери; // нет и отца, //как у людей, //всегда оди-
нок я», и лишь потом открывает свое имя и имя своего отца.

Аналогичная ситуация складывается при рассмотрении детства двух
героев. Мы можем наметить некоторые параллели в том, что и Сигурд,
и Давид (впрочем, в разной связи) изначально воспитывались чужими
людьми, оба по-своему прошли обряды инициации (кстати, мотив огня
присутствует в обоих сюжетах), оба по-своему мужали и взрослели, по-
ражая своей физической силой и богатырской удалью, у обоих был свой,
причем существенно отличающийся, опыт «общения с животными»,
оба добыли себе чудесный меч (у Давида — Тур Кецаки (Меч-Молния),
у Зигфрида — Бальмунг, у Сигурда — Грам) и коня (соответственно
Джалали и Грани), оба добиваются определённой степени неуязвимо-
сти (Зигфрид — омывшись в крови убитого им дракона, а Давид — ис-
купавшись в волшебном источнике), и тот и другой отбили у чудищ не-
сметные сокровища. Примечательно, однако, что если для Сигурда этот
подвиг стал одним из самых важных, если не важнейшим подвигом, дав-
шим ему эпическое имя (к тому же связывавшем Сигурда с богатейшей
традицией змееборства). Как отмечает М. И. Стеблин-Каменский, «судя
по тому, что прозвище Сигурда — «Фафниробойца», убийство дракона
Фафнира — его самый славный подвиг. Но, как очевидно из того, что
рассказывается в «Речах Фафнира», это убийство потребовало физиче-
ской силы, но не было связано с каким-либо риском, т. е. не потребовало
силы духа: Сигурд убил дракона не в бою, а из засады, он вонзил свой
знаменитый меч Грам в сердце дракона, спрятавшись в яме, вырытой
там, где дракон должен был, ничего не подозревая, проползать на во-
допой. Убийство это не было ни местью за кого-либо, ни выполнением

какого-либо другого долга. Его единственным мотивом было желание за-
владеть золотом, на котором лежал дракон. При этом убийство Фафнира
сопровождалось предательством: после того как Сигурд убил дракона,
он убил и Регина, т. е. того, с кем он должен был поделить золото. Между
тем — это Регин научил его, как убить дракона, и обеспечил успех пред-
приятия, выковав Сигурду его необычайно острый меч»[4].

Однако в героической биографии Давида это лишь не самый зна-
чительный эпизод. К тому же, в отличие от Сигурда, убившего Фафни-
ра и Регина, завладевшего золотом нибелунгов и использующего его
при личной надобности, Давид, после разгрома сорока дэвов, раздал
все сокровища сасунцам. Да и сами обстоятельства типологически
схожего подвига существенно разнятся: Сигурд убил Фафнира хитро-
стью, спрятавшись в яме-укрывательнице, а единственная «хитрость»,
к которой прибегнул Давид, заключалась в том, что он завалил куском
скалы вход в пещеру, чтобы никто из дэвов не смог от него убежать.
Попутно заметим, что в «Давиде Сасунском» также присутствует мо-
тив ямы-укрывательницы, однако здесь в яму, под защиту сорока буй-
волиных шкур, сорока жерновов и одеяла, прячется не герой, а антиге-
рой — Мсра-Мелик, пытающийся таким образом избежать смерти от
единственного удара Давида. Давид же до того тоже побывал в тайной
яме, но для него она была ловушкой, а никак не средством поразить
или перехитрить врага. Кстати, мотив ямы восходит к архетипу
деторождения, в данном случае выход из ямы обозначает свое-
го рода инициацию — рождение героя.

Как видим, при наличии мотивов внешнего типологического
сходства их контентное наполнение может быть абсолютно разным.
И если бы черты сходства ограничивалось этими известными и об-
щими для многих эпосов мотивами, то, говоря словами Жирмунско-
го, не было бы «оснований тревожить тени Роланда или Зигфрида».
Однако думается, что некоторые основания всё-таки есть, и связаны
они с двумя такими сущностными и опасными коллизиями в жизни
каждого мужчины, как война и брак.


[4].М. И. Стеблин-Каменский. Валькирии и герои. Известия АН СССР. Серия литературы и языка. – Т. 38.
№ 5. – М., 1979. – С. 442.

 

Начнём с менее смертоносного для мужчин сюжета — с войны. Тра-
диционно батальный сюжет становится центральным эпизодом подвига
эпического героя, часто исторического в своей основе, — того, который,
прежде всего, отложился в народной памяти. Не буду касаться полеми-
ки относительно историзма отражённых в «Давиде Сасунском» собы-
тий, в данном случае меня больше интересуют мотивы типологического
сходства и расхождения двух эпосов.

Итак, попробуем проследить за тем, как реализуется в двух эпических
традициях набор типичных агентов «военного» нарратива — Герой, Злодей,
Жертва. Можно сказать, что Давид становится Героем именно тогда, когда
выполняет свою миссию по спасению отечества и народа (Жертвы) от Зло-
дея, воплощённого в образе завоевателя-иноверца Мсра-Мелика. Примеча-
тельно, что Давид полон решимости защищать свою родину даже при помо-
щи тупого, заржавленного клинка, вертела или кочерги[5].: он начисто лишён
страха или сомнений относительно того, насколько это соответствует этике-
ту — собственно, у нас нет особых оснований полагать, что Давид подозревает
о существовании тонкостей этикета в феодально-рыцарском понимании
этого слова. Однако вместе с тем для Давида огромное значение имеет цен-
тральная категория феодальной этики — честь, доброе имя. Именно поэто-
му он обращается к сасунцам не только с пожеланием «добро оставаться»,
но и с просьбой помнить о нём. Точно так же его обращение к врагам проник-
нуто не только глубоким благородством, но и заботой о своей личной чести:

«Стой! Я предупрежу сперва,
А после — нападу».
И Давид со скалы закричал: «Эгей!
Эй, кто спит — поскорее вставай!
Кто проснулся — коня взнуздай!
Кто взнуздал — доспех надевай!
Кто с мечом — на коня влезай!
Не говорите потом, что Давид,
Как вор, пришёл и ушёл тайком!» (259).


[5]Давид Сасунский. – Ер.: «Аревик», 1989. – С. 248. Далее в тексте в скобках указываются страницы этого
издания.

 

Для Давида честь важна и в сценах с Исмил-ханум и её дочерью.
Он дарит им два из трёх своих ударов, хотя и пеняет им за то, что они —
его названная мать и сестра — не заступались за него. Примечательно
также, что в представления Давида о чести входит и неоспоримое ува-
жение к старшим, которые на протяжении эпического повествова-
ния — особенно до его боя с Мсра Меликом — не раз позволяют себе
достаточно вольное обращение с Давидом, опять-таки игнорируя ка-
кие бы то ни было иерархические этикетные нормы, и Давид ни разу
не даёт воли своему гневу — в поучениях, порицаниях или даже на-
смешках старших он не видит урона своей чести — обстоятельство, со-
вершенно немыслимое для европейского сословного мировосприятия.
Что же касается непосредственно войны, то для Давида крайне важен
мотив справедливости войны, на которой он сражается. Поэтому,
опомнившись после разговора со стариком, он сражается персонально
против Мсра-Мелика — традиционного Злодея, к тому же в этой си-
туации олицетворяющего историческую судьбу всех врагов Сасуна —
точно так же, как Давид выступает олицетворением исторической
судьбы армянского народа.

Давид ни в коей мере не выступает агрессором или захватчиком,
он не только не берёт пленных или военные трофеи, но и распускает
вражеское войско по домам, обещая встретить «по чести» тех, кто
вздумает снова напасть на Сасун, и оговаривая очень своеобразную
контрибуцию:

«За жизнь мою молитесь и за души
Родителей моих!» (273).

В «Песне о Нибелунгах» также разворачивается тринарная модель
«Герой-Злодей-Жертва». Зигфрид, как и Давид, выступает в роли Героя-
освободителя, но защищает он не свою страну, а чужую, и не из патрио-
тизма, а вследствие влюблённости в Кримхильду, а также стремления
поддержать свою рыцарскую честь.

Функция Жертвы в этом сюжете досталась бургундским королям,
однако их вряд ли правомерно сравнивать с Сасна Джодженц — Гор-
ланом Ованом и Трусом Верго. В отличие от сасунцев, бургундцы сами
в чём-то спровоцировали нападение на свои земли, о чём Гунтеру на-
поминают гонцы: «Немало вы чинили им всяческих обид, // И в них-
то нам известно — гнев против вас кипит» [6] .

Опять-таки, в отличие отгероев армянского эпоса, бургундцы хотят лишь выиграть время, чтобы
успеть собрать нужное количество воинов. Однако сила и доблесть Зиг-
фрида, взявшего с собой на поле боля отборную бургундскую дружи-
ну, избавили их от этих хлопот — и это принципиальное отличие
между двумя структурно схожими войнами.

Для «Давида Сасунского» пафос национально-осободительной войны
имеет определяющее значение, в контексте же «Песни о Нибелунгах»
война с захватчиками Людегером и Людегастом — лишь один из эпи-
зодов, призванных показать личную силу и удаль Зигфрида, не гнушаю-
щегося воевать не только с означенными королями, но и с их войском.
И хотя королей-«злодеев», равно как и множество других пленников,
бургундские короли щедро одаривают и отпускают, происходит это
в контексте этикета куртуазности, а не христианской нравственно-
сти — не случайно здесь, помимо совпадающего с армянским эпосом
требования не нападать вновь, функцию своеобразной «контрибуции»
выполняет обещание приехать в Вормс на пир через шесть недель.

Если же обратиться к теме любви и брака в двух эпических тради-
циях, то здесь, пожалуй, отслеживаются наиболее любопытные типоло-
гические параллели. Во-первых, и Давид, и Сигурд, и Зигфрид, и Гунтер
влюбляются как бы заочно, задолго до того, как встретились со своими
избранницами вживе. Им оказывается достаточным услышать о нео-
быкновенной красоте и достоинствах далёких красавиц, своеобразных
предшественниц Принцессы-Грёзы (Конечно, говоря о «Песне о Нибе-
лунгах», необходимо учитывать эпоху записи данного эпоса с её тради-
цями куртуазности и воспевания Прекрасной Дамы миннезингерами,
наложившими явный отпечаток на «Нибелунгов».). Во-вторых, в обеих
эпических традициях присутствует мотив сватовства к деве-богатырше.
Точнее, к двум девам-богатыршам.

Первое сватовство Давида носит почти вынужденный характер
и призвано оградить Давида от назойливого женского внимания, в том
числе инцестуального характера.


[6]Песнь о Нибелунгах. – СПб., 2008. – С. 33.

 

Вспомним совет мудрой старухи после
истории с женой Огана:

—Увидав тебя, все теряют ум,
Все рады лечь в постель к тебе.
— А как мне быть?» — спросил Давид.
— Иди да в дом жену введи,
чтобы от женщин не терпеть (279).

И хотя наречённой Давида становится богатырша Чымшкик-
султан, сама история сватовства не только не связана с преодолением
каких-либо препятствий или совершением подвигов, но и проходит
при посредничестве Огана-Горлана и подаётся в эпосе в удивитель-
но, я бы сказала даже нарочито, сдержанной манере и, в частности,
в русском переводе, исчерпывается буквально в двух предложениях,
в нарушение ожиданий особой торжественности или церемониаль-
ных подробностей:

«Пошёл, попросил для Давида Чымшкик-султан.
Была Чымшкик-султан краса-богатырша,
В городе Хлате жила,
В невестах была.
Так Давид и Чымшкик-султан
Сменяли кольцо на кольцо» (279).

И это при том, что эпические сказания о сватовстве «принадле-
жат у большинства народов к числу наиболее распространённых и
популярных на всех этапах развития эпоса»[7], и сама добыча невесты
традиционно носила героический характер, обрастала целым рядом
предусловий, деталей, описаний, преодолением препятствий, бит-
вами и т.д. Такая сдержанность в эпизоде с Чымшкик-султан ста-
новится понятной при сопоставлении со вторым сватовством Дави-
да — красочным, многотрудным, осложнённым не только подвигами
и испытаниями, но и эмоциональными сценами (в частности, эпизод
с босоногой Хатун, бегущей за Давидом). В этом случае мы сталкива-
емся практически со всей «морфологией» эпического сватовства: о
Хандут поют гусаны, слух о её красоте и силе пленил героев и царей
практически отовсюду: сорок пехлеванов, и царя Шапуха, к которым
позже присоединятся ещё Охан, Тохан, Пап-френк, чёрный царь,
китайский царь, алеппский царь и государь Ландбанд. Живёт она
практически на краю света, в Капут-кохе, чтобы её добыть, нужно
не только взлететь на коне к её окнам, не только в кровопролитной
и многодневной борьбе сразиться с многочисленными соперника-
ми, но и победить саму Хандут — мотив, широко распространённый
в сказках и героическом эпосе целого ряда народов. В частности,
в этом контексте можно вспомнить древнегреческих амазонок, дев-
воительниц, и валькирий скандинавского и германского эпоса, геро-
инь древнеирландских саг, «Шах-намэ» Фирдоуси, арабские сказки,
киргизский эпос «Манас» и др.


[7]В. М. Жирмунский. Эпическое творчество славянских народов и проблемы сравнительного изучения эпоса.
– Ленинград: Наука, 1979. – С. 219.

 

Однако после успеха сватовства Давида и его счастливого возвраще-
ния с Хандут вновь возникает тема битвы с красой-богатыршей, на этот
раз не до, а после сватовства, когда на бой Давида вызывает Чымшкик-
султан. Как известно, бой этот — правда, отложенный сначала на семь
дней, а после — на семь лет, но фактически так и не состоявшийся, —
в конечном итоге стал если не причиной, то поводом гибели Давида.

При обращении же к эддической эпической традиции мы вновь стал-
киваемся с бинарной реализацией темы сватовства, и не только потому,
что здесь два жениха и две невесты, но и потому, что в действительности
оба раза сватается Сигурд (соответственно в германской традиции —
Зигфрид).

В «Песне о Нибелунгах» Зигфрид сначала отправляется в дальний
путь за воспетой и восхваленной невестой Кримхильдой, затем в ходе
целого ряда эпизодов выказывает свою удаль и силу и, осуществив
сватовство для Гунтера, одновременно добивается успеха собствен-
ных матримониальных планов. Более того, ему приходится не только
невидимым участвовать в предбрачных состязаниях, но и вступить в
борьбу с Брунгильдой, опять-таки не до, а после самого сватовства, и
вновь, по прошествии определенного времени, это становится при-
чиной его гибели.

Чёткие параллели можно провести и между образами Гудрун (Крим-
хильды) и Хатун, выступающих в роли желанных и завоёвываемых не-
вест, а также между двумя обманутыми девами-богатыршами — Брун-
гильдой и Чымшкик, выступающих в роли мстительниц.

Нам представляется оправданной и параллель между образами
Брунгильды и Хатун, поскольку обе они не просто обладают незауряд-
ной красотой и силой, но и воспринимают брак в первую очередь как
возможность избрать лучшего, сильнейшего и храбрейшего воина.

Несколько усложнённый параллелизм женских образов становится
ещё более наглядным при обращении к эддической традиции. В част-
ности, возможно, типологическая параллель между вызовом Чымшкик-
султан и тем, почему Брюнхильд добивается смерти Сигурда. Во-первых,
линии Чымшкик-султан и Брюнхильд схожи в связи с мотивом клят-
вопреступления: обе они обмануты своими женихами, и речь здесь не
только об уязвлённом женском самолюбии. Как известно, в средневеко-
вом обществе к обрядам, клятвам и присягам относились чрезвычайно
серьёзно, а клятвопреступление считалось тяжким проступком, за кото-
рый полагалась суровая кара. Поэтому простить своих обидчиков бога-
тырши просто не в состоянии. Примечательно, однако, что, добиваясь
смерти Давида или Сигурда/Зигфрида, обе они мстят, прежде всего, не
обманувшим их доверие героям, а их жёнам. Как говорит Чымшкик-
султан, «останемся мы вдовами, Хандут и я» (304), да и Брюнхильд
мстит, в сущности, жене Сигурда Гудрун за то, что та стала женой Сигур-
да вместо неё, а Брюнхильд мстит Кримхильде за оскорбление её чести
и достоинства.

При этом, добиваясь убийства Сигурда, Брюнхильд тем самым
наносит удар и себе самой, да и Чымшкик-султан ожидает мучи-
тельнейшая смерть. Но тут есть и существенное отличие. Чымшкик-
султан убивают в наказание за смерть Давида, а Брюнхильд гораздо
ближе к Хандут: обе не просто воспринимали свой брак как выполне-
ние обета по нахождению лучшего из лучших, но и не мыслят своего
существования вне союза со своим настоящим избранником: Брюн-
хильд заживо восходит на погребальный костёр («… не слабой была
жена, если заживо в могилу идёт за мужем чужим…»), а Хандут-хатун
«…взошла на крепость // и с башни бросилась вниз. // О камень гря-
нулась головой — // и выбила в том камне яму» [8]. В сюжете же «Пес-
ни о Нибелунгах» Брунгильда не кончает с собой после гибели Зиг-
фрида, но практически исчезает из эпического повествования, центр
тяжести которого переносится на Кримхильду, готовящую страш-
ную месть убийцам.

Таким образом, в двух или даже трёх (считая и германскую) эпиче-
ских традициях можно выделить целый ряд типологических параллелей
и сходных мотивов, позволяющих не только выявить сам факт типологи-
ческого сходства, но и по-новому оценить каждую эпическую традицию.
При этом тема типологических параллелей никоим образом не исчер-
пывается данной статьёй и включает в себя ещё и мотивы вероломного
удара в спину при убийстве обоих героев, их наследниках и теме бездет-
ности и т.д. Все эти темы предполагают дальнейшее исследование и раз-
ворачивание темы типологического сходства армянской и эддической
эпических традиций. Однако при всём очевидном структурном и типо-
вом сходстве этих традиций достаточно очевидно и другое: как бы ни
были схожи мотивы и структурная организация эпических традиций,
ценностное наполнение и этическая оценка тех или иных мотивов су-
щественно разнятся.


[8].С. 313-314. Ср. с версией, переведенной М. Лозинским: «Хандут-хатун чашу с ядом взяла, от тоски
по Давиду она умерла».