Олег ЦЫБЕНКО / Афины /

Переводы с греческого1

Алкман (VII в. до н.э.)

СПЯТ ВЕРШИНЫ ГОР…

Спят вершины гор и ущелья,
Горы и долы дремлют…
Множество тварей ползучих, что вскормлены черной землею,
Горнообительны звери, пчелиное племя,
Чудища в глубях порфирного моря…
Спит и множество птиц длиннокрылых.

Алкей (VII в. до н.э.)

НЕ СТОИТ ДУШОЙ УСТУПАТЬ БЕДАМ

Не стоит душой уступать бедам.
Кручинясь, мы ничего не достигнем,
Бикхида: из снадобий самым лучшим
Упьемся с тобою — вином! Налей‐ка!

В ТЕЛО ВИНА НАЛЕЙ

В тело вина налей: звезда идет к угасанию.
Тяжка эта пора: от зноя все жаждой измучено.

Сладко цикада с листьев звучит…
Вот артишок расцвел. Грязны от похоти женщины,
Слабы мужчины, когда главу и колени Сириус
Сушит…


1 Стихи вошедшие в подборку (кроме Алкея и Элитиса), были опублико‐
ваны в сборнике. Сабин. Итака. Спб: Алетейя, 2013. Стихи Сефериса — из
кн. Йоргос Сеферис. Стихи. Пер. О. Цыбенко. Афины: Лотос, 2001.

Константинос Кавафис

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЭЛЛАДЫ

Итак, Гермипп, конец пути уж близится:
Прибудем послезавтра, — капитан сказал.
Ведь мы уже плывем по морю нашему:
У этих вод — брега Египта, Кипра, Сирии.
Земель родимых наших воды милые!
Но что молчишь ты? Сердце вопроси свое:
Тому, что от Эллады удалились мы,
Не рад ли ты? К чему себя обманывать?
Ведь это не достойно эллина!

Давай же, наконец, признаем истину:
Мы — тоже эллины (иначе кто же мы?),
Однако с чувствами, с любовью Азии —
С любовью той и теми чувствами,
Что чужды так порою эллинам.

Ведь не пристало нам, Гермипп, философам,
Царькам уподобляться нашим мизерным.
(Ты помнишь, как над ними потешались мы,
Когда они пришли к нам на занятия?).
За внешним видом нарочито эллинским
И македонским (что за выражение?!)

Проглядывала некая Аравия
Иль Мидия, столь неумело скрытая.
Бедняги смехотворными уловками
Припрятать это неказисто силились.

Нет, вовсе не пристало нам подобное:
Мы, эллины, чужды таких никчемностей.
А крови — и сирийской, и египетской,
Что в нас течет, — стыдиться нам не следует,
О ней с почтеньем вспоминая, с гордостью.

МОРСКАЯ БИТВА

Подверглись мы разгрому там, при Саламине…
Увы, увы, увы, увы, увы, увы! — воскликнем.
Однако наши Экбатаны, наши Сузы,
Персеполь также наш — прекраснейшие грады.
И что там нужно было нам при Саламине?
Зачем вели туда мы флот? Зачем сражались?
Теперь назад к себе уйдем мы в Экбатаны,
Уйдем в Персеполь наш и в наши Сузы.
Уйдем, но радостно не будет там, как прежде.
Увы, увы, увы, увы! Морская битва
Зачем произошла? Зачем мы к ней стремились?
Увы, увы, увы! Зачем нам нужно было
В поход идти далекий, все оставив,
И в злополучный бой вступать на море дальнем?
Но почему же тот, кто стал владыкой
В преславных Экбатанах, получив и Сузы
И град Персеполь, корабли немедля
Собрав, на эллинов пошел сражаться в море?
«О, да!» А что еще сказать мы можем?
Увы, увы, увы, увы, увы, увы нам!
«О, да, воистину!» Что молвить нам осталось?
Увы, увы, увы, увы, увы, увы нам!

СМЕРТЬ АНТОНИЯ

Но женщин слушая скорбящих,
Рыдавших над его несчастной долей,
Восточные движенья зря царицы,
Он греко‐варварскую речь рабынь услышал…
В душе его гордыня встрепенулась,
Кровь италийская презрительно вскипела:
Чужим, бесчувственным ему явилось
Все то, чему он слепо поклонялся,
Вся жизнь его безумная в Александрии.
И молвил он: «Не плачьте! Слезы неуместны!
Его скорее славить подобает:
Сумел он стать великим властелином,
Богатствами несметными владел он.
И, даже пав теперь, не пал он жалко:
Ведь римлянином римлянин повержен».

ИОНИЙСКОЕ

Поскольку мы их статуи разбили,
Поскольку мы изгнали их из храмов,
Нет, не погибли боги, но живут и ныне.
Земля Ионии, они тебя все так же любят,
Их души о тебе все так же помнят.
Чуть свет забрезжит августовским утром,
Твой воздух полнится их жизненною силой.
А иногда воздушный образ юный,
Неясный, поступью поспешной
Проходит над вершинами твоими.

ИТАКА

Когда отправишься ты на Итаку,
Стремись, чтоб путь был долог
И полон приключений и познаний.
Нет, ни киклопов ты, ни лестригонов,
Ни Посейдона гневного не бойся:
Их никогда в пути своем не встретишь,
Коль мысль твоя возвышена и коль волненье
Прекрасное тебе проникло в душу, в тело.
Стремись же, чтобы путь был долог,
И чтобы не однажды летним утром
Ты радость испытал и наслаждение,
Входил в порты, неведомые прежде,
По финикийским там расхаживал базарам
И восхитительные покупал товары —
Янтарь, эбен, кораллы, перламутры
И благовонья всяческие для услады —
Побольше благовоний для услады!
Направь свой путь в Египет многоградный:
Учись, учись у тех, кто сведущ!
Но в мыслях ты всегда храни Итаку,
Достичь ее — твоей пусть будет целью.
И все же не спеши свой путь окончить:
Пусть много лет он длится — самых лучших, —
Чтоб в старости ты к острову причалил,
Богатый тем, чего в пути добился.
Не ожидай богатства от Итаки.
Нет, от Итаки взял ты путь прекрасный:
Ты без нее не вышел бы в дорогу,
А большего она и дать не может.
Но, хоть бедна она, ты в ней не обманулся:
Ты мудрым стал, обрел огромный опыт,
Познав, что разные Итаки значат.

ПОКИДАЕТ БОГ АНТОНИЯ

Когда внезапно в полночь ты услышишь,
Как мимо движется фиас незримый,
Напевы дивные и голоса услышишь,
О милостивой доле не кручинься
И о трудах, свершенных безуспешно,
О цели жизни, что не смог достигнуть.
Нет, мужественно, словно был готов давно ты,
Простись с Александрией уходящей,
Но главное — не лги себе, сказав, что это
Был сон пустой, что слух твой обманулся, —
Отринь пустые, тщетные надежды.
Нет, мужественно, словно был готов давно ты,
Коль ты такого удостоен града,
К окну, не дрогнув, подойди и слушай
Взволнованно,
Без малодушных просьб, без жалоб,
И наслаждайся до конца тем звуком,
Игрою дивною чудесного фиаса,
С утраченной Александриею прощаясь.

ФЕРМОПИЛЫ

Достойны чести те, кто Фермопилы
Определил себе и защищает,
Не забывая ни на миг о долге,
Кто праведен и прям во всех поступках,
Но жалости не чужд и состраданью.
Щедры они, когда богаты,
Когда ж бедны, щедры хотя бы в малом.
И всеми силами оказывают помощь,
Всегда и всюду молвят только правду,
Хотя без ненависти поминают лгущих.
Но более они достойны чести,
Коль знают (большинство ведь знает):
Что под конец увидят Эфиальта,
И что в конце концов прорвутся персы.

Sabinus

ИТАКА — АВЛИДА

Сладостней этой земли ничего не могу я увидеть…
(«Одиссея», IX, 28)

Моя Греция началась с Итаки с золотою и красной листвою,
Под шелест ее корабли Илион покидали сожженный,
А в тени между черных каштанов, средь серого моря
Тщетно звал Одиссей итакийцев, погибших у града киконов.
Рядом площадка была, на которой играли дети —
Карусель, качели, песочница, горка, —
Однако именно там сходились на сходки ахейцы,
Решая, плыть ли домой иль оставаться у Трои.
Латы сверкали, топорщились гребни на шлемах,
Глаза — маслины пряные, тела — опаленные солнцем…
Должно быть, сильно разило от них запахом пота.
Калхант прорицал, осмыслив то, что давно совершилось.
Рос там могучий авлидский платан, и злосчастная пташка
надрывно кричала,
Видя, как деток ее пожирает
Змей, превратившийся в камень затем и гулко упавший
на землю.
После, спустя сорок лет, я видел в Авлиде
Некий тщедушный платан у развалин святилища
Стрелоизвержной.
Рос он на том самом месте: так мне думать хотелось.
Вкруг него — небо цвета цемента, поодаль —
цементные круглые башни…
Эврип лежал вконец утомленный, совсем равнодушный.
Неужто здесь мог страдать Агамемнон?
Неужто здесь Ифигения‐лань обагряла жертвенник кровью?
Чтоб видеть в этом Авлиду, нужен далекий Высокий Замок,
Громкий шелест золота, упругий стук колючих каштанов
И наружу летящее резво сердечко с блеском карего глаза
С черной крапинкой и сползающим мягко белым налетом.
Чтобы ветер подул в Авлиде,
Итака нужна из моего детства
С горкой, хранимой разбитыми смирными львами,
С далью туманной у псевдоготических шпилей
То ли Кремля, то ли Собора в Милане,
С клумбами свеч фиолетовых, с рощей персидской сирени
у дома Цирцеи.
Там, у лавочек с треснувшей краской зеленой Эней торопливо
Сходит по склону, Анхиза неся на спине, осторожно,
Следом — Асканий, мой сверстник, идет по тропинке.
Солнце садится, пылая троянским пожаром,
Солнце садится, лемносским вином разливаясь по небу,
В детстве моем, а теперь и в богемной афинской таверне:
Этим вином угощал Одиссея Марон, а меня — Ботонакис:
Критско‐фракийский мечтатель, Печального Образа Рыцарь,
Алым прозрачным вином раззолоченным — цвета Итаки
Осенью ранней шуршащей листвою Высокого Замка.

Йоргос Сеферис

ДОМ У МОРЯ

Моих домов меня лишили. Так уж выпало,
Что годы были високосными. Войны, разрушенья, беженцы.
Бывает, что на перелетных птиц везет охотнику,
Бывает — не везет. Охота вышла славная
В мои года: сразили многих выстрелы,
А прочие в убежищах блуждают иль свихнулися.
Не говори ты мне о соловье, о жаворонке,
Не говори о трясогузке крохотной,

Что на свету фигуры чертит хвостиком…
А про дома известно мне немногое:
Лишь то, что это племя некое, — не более.
Что поначалу новые они — как дети малые,
В садах играют бахромою солнечной,
Их ставни — словно вышивки цветастые,
Поблескивают дверью среди бела дня.
Иной их вид, как труд строитель кончит:
Дома то хмуры, то улыбчивы, то странный норов выкажут
Тем людям, что прожили в них и их покинули,
И тем, что, коль могли б, то воротились бы,
И тем, что уж пропали, ибо ныне
Мир превратился в бесконечный постоялый двор.

Да, про дома известно мне немногое.
Мне вспоминаются их радости и горе,
Но изредка — во время остановок.
А иногда у моря среди голых стен,
Где лишь моя кровать железная и пусто,
За пауком вечерним наблюдая, думаю,
Что гостя нужно ждать: его уж наряжают
В одежды черно‐белые, в цветные украшенья.
Приглушенные голоса почтенных женщин
Вокруг него, власы седые, сумрак темных кружев,
И кто‐то собирается прийти со мной проститься…
Иной раз я жену пышнопоясу крутоброву вижу
По возвращеньи из портов на юге —
Из Смирны, Родоса, из Сиракуз, Александрии,
Из городов закрытых, словно ставни теплые.
С благоуханием златых плодов и трав душистых
Она по лестнице ступает вверх, не глядя
На тех, что под ступенями уснули.

Ты знаешь ведь: дома так своенравны, коль их пустыми бросить.

БЕГСТВО

Такой и ни какой иной была наша любовь:
Уходила, возвращалась и приносила нам
Опущенное веко, очень протяженное,
Окаменевшую улыбку, исчезнувшую
Средь утренних трав,
Странную раковину, которую пыталась
Душа наша объяснить упорно.

Такой и ни какой иной была наша любовь, на ощупь искавшая
Медленно среди вещей, вкруг нас вращавшихся,
Объяснить, почему умереть нам не хочется
С такой страстью.

И если нашли мы поддержку в бедрах, если со всею силой
Обнимали мы другие шеи,
Если единили мы дыханье наше с дыханьем
Другого человека,
Если мы закрывали глаза, то она не была иною:
Но только была эта глубочайшая мука найти поддержку
В бегстве.

ЭФЕС

Он говорил, на мраморе сидя,
Казавшемся остатком врат древних,
Бескрайнее, пустое было поле справа,
А слева сумерки с горы спускались:
«Поэзия — везде. Твой голос
К ней приближается порою:
Дельфин, бывает, так сопровождает
Златой бегущий парусник под солнцем,
А после снова исчезает. Словно крылья ветра,
Поэзия везде, где мчится ветер,
На миг коснувшись крыльев чайки.
Особая она, несхожа с жизнью:
Лицо меняется, все тем же оставаясь,
У женщины, что тело обнажила. Знает
Про то любивший. Мир подвержен гибели
При свете чужаков. Но ты запомни:
Аид и Дионис — одно и то же».
Так молвив, по большой пошел дороге
Он к гавани былой, что ныне скрыта
В болотах. Были сумерки,
Для смерти будто существа живого,
Такими обнаженными.
Еще я помню:
В краю Ионии, в пустых витках театров,
Где только ящерицы да сухие камни,
Скитался он. «Здесь будут люди снова?» —
Спросил я, он ответил:
«Может быть, в час смерти»,
И на орхестру бросился, взывая:
«О, дайте брата моего услышать!».
Вокруг нас было жесткое молчанье,
Не вычерченное по стеклу лазури.

Одиссеас Элитис

«САПФО: БЫСТРО ВРЕМЯ ПРОШЛО…»

Быстро время прошло, скоро полночь:
И луна ушла, и Плеяды скрылись.
Только я сама почиваю на ложе
Одиноко… Страданья делящий Эрос,

Сочиняющий милые сказки Эрос
Захватил мою душу, ее потрясая,
Словно ветер, сорвавшись с вершины горной,
Меж дубов с дуновением яростным мчится.