Сергей Круглов /Минусинск/

РУССКАЯ СКАЗКА

Птицу Сирин в небесах молнией сразило,
Пала — и течёт
Мёдом лета позднего.
Костяные лики лет щелку отворили,
Смотрят: не пора ли? —
Цепи ржавы, гроб хрустальный
Грянется, расколется,
Кровью вытечет на дно
Голубое наше злато, дымное, берёзовое! —
Милая, не плачь, не бойся —
Костяная навь морочит,
В чёрных гранях душной ночи
На террасе деревянной, в сад, распахнутый дождём,
Среди туч — забыта книга,
Колокольный звон берёз
Осень-Волхв пояла, скрыла
В кладях памяти, в пещерах, в тридесятых тронных залах, —
Слышишь хохот?
Навь-Моревна торжествует, яблоки роняет сад!..
Спи, не бойся, доченька!
Помнишь, как там в сказке дальше:
«Жила-была мертвая царевна…» —
Дождь стихает, гроб висит,
Август-Зеркальце разбилось: нет
На свете краше, выше, глубже, постоянней,
Нет страшней и безысходней, слёзней, обречённей
Этой ночи в августе,

Этих мест и этой речи,
Страшно мёртвой вживе, сказочной, последней, —
Спи. Выходят семеро,
На руках несут царевну; плывет месяц-кладенец;
Серебро течёт и тает; небо любит нас;
Спи, моя хорошая.

 

ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ

Тот, кто старушку Европу
Прямо так, в инвалидном кресле, похитил, —
А та и не вопит, вообще не реагирует
На рёв, кровь, раздражители века,
Девичья память ссохлась,
Груди как птичьи, глаза лишены взгляда, —
Тот, бычий, лиловогубый,
Геронтофил тот
В смоляных ресницах, в ноздрях вздутых, в бряцаньи ятр,
Бычьи же гордый, лишённый
Крайней плоти, чувствилищ тонких, — вон, роет
В волнах волосатым боком
Толщи жирных нефтяных пятен, дохлых
Раздвигает мордой дельфинов, —
Тот не Зевс, нет.

Далеко не унесёт: бросит на полудороге
(У неё в капельнице — жизни кубика всего на два!..
А он и не поглядел: бычьими мозгами
Адекватно соображали только олимпийцы).

 

ШАМАНИЗМ, КАК ОН ЕСТЬ

Истинного шамана никто не заставляет.
Истинный шаман таким уродился.
Истинного шамана призывают духи.
Истинный шаман
три дня лежит в красной горячке, а ещё три дня —
в белой лихорадке.
В это время демоны раздёргивают по частям его тело,
варят его в семи отварах,
дуют на него семью лихоманками,
голову приковывают к наковальне,
распяливают глаза и заставляют смотреть на всё это действо.
Потом они собирают шамана заново,
дарят ему увешанную амулетами кухлянку и бубен
и посылают лезть на берёзу.
Эта берёза, как гвоздь,
пробила и соединила меж собой
все три мира: небесный, земной и подземный.
И вот тут-то,
когда он, бедняга, и так настрадался,
висит, уцепившись за ветви берёзы,
и преисполнился чувства собственной значимости,
его настигает голос,
Голос:
«Эй ты,
не единственный, кто влез на ягодичину,
чтобы Меня увидеть!
Слезай — Я сегодня приду
вечерять в твоём чуме.
Приготовь доброй оленины,
И спирту доброго, и строганины — муксун, нельма, — Мы с тобою
будем праздновать долго!»
Шаман молчит, уцепившись
за сук берёзы.
Он узнал голос
и всё понял мгновенно.
Он только обескуражен: однако!..
и что,
Ты, Бачка, не мог прийти раньше? и зачем надо было
Затевать все эти мои мученья
с тремя мирами?..
Ладно, думает. Спрошу, про всё ответишь.
Шаман разжимает руки и неуклюже
валится с берёзы в сугроб.
Ладно. Там, в чуме,
котелок уже вскипел, и зверобой, и брусника
томятся в чаю, и добрый жгучий спирт разлит по стаканам,
и седло олешки зажарено, и тепло, и жена, и детки,
и Гость у огня —
уселся и ждет,
прислонив у входа
Свои лыжи.

 

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Навсегда за моей спиною закрылись городские ворота,
и бесчестье на страже. Полночь
в поле меня моя настигла: в жертвенные угли
помещу лавр и омелу, и сукровь чёрного овна,
и вот — что ж вижу? друзья мои матерей хоронят
там, на чужбине.

Неверное гаданье на пепле! скудная жертва!
и это — друзья мои безродные,
друзья вечные, отпрыски механического чародейства!..
Не знаю, что и сказать; молчит и Геката,
высокородная гостья ночная, и скрывает неловкость.

Что ж, поделом: когда-то и сам был я пеплом,
и сам в неурочную пору
хоронил своих матерей.

 

ДЕВЯТОЕ МАЯ

Первый поцелуй потустороннего мира,
родины яркости, чистоты и боли,
незабываем. Но ты забыла.

А я помню тебя, совсем юной.
Ночь, ледяной вешний праздник,
ты в почётном карауле
(где вы, магические цепи,
способные это укараулить!..)
Город замер в испарине страха,
в желчной немочи жертвенного агнца.
Город стал наполненным и тайным,
укромным местом Времени.
Ты бледна, только глаза бездонны,
колени над гольфами драгоценно сини,
Мириам, милая, юная жрица!
и алый галстук — как алая лента
крови поперёк девичьего горла,
а тонкая персть окаменела в салюте
над прозрачным лбом.

Каменный пантакль — пятиконечный
зев Вечного Огня, зов войны и крови.
Знак звезды, гул шагов бестелесных.
Какого возлюбленного предка
звала ты, Мириам, медиум мая?

И вот пламя задрожало, взметнулось
отчаянно, беззащитно. И они проступили
сквозь ночь потаённую: духи
воинов, павших под Оршей и Сталинградом,
демоны ненасытного голода, столпы империй
Аввадона. Гранит и железо.
Сомкнуты полированные веки,
каменные ступни как марево ада,
лица сини, сердца поросли когтями,
пробоины в груди струят ветер,
и волосы седые реют, как штандарты
чёрного военного солнца,
светила, светящего сонмам.

И вот один из них двинулся к кругу
Вечного Огня, всё ближе,
и затрепетали, готовые раскрыться,
стальные веки.

Я долго бежал по ночным проспектам,
нырял в подворотни, и гулкое сердце труса
летело за мной, стучало, кусало за лодыжки;
я упал у самых дверей и обмочился
горячей молитвой.
Теперь прошли годы, но той ночью
ты, девочка Мириам, сгорела навечно
вместе с моей душой; да и
у многих ли из нас могла сохраниться душа?
Сонмы претекли; в горниле земной крови
сгорели уставы адептов и веры.
Многое изменилось, Мириам, ни на йоту
не изменившись. И армия тонкой тьмы
полнит ряды. Но, быть может,
демон всё ищет — и не может поднять стальные веки,

дабы самому не узреть демона и не лишиться
надежды, что светит и за гранью?

Кто я? Мириам, ты ответишь?
Вспоминая о тебе, я вижу
будущее, вижу тебя. Вижу
своего далекого деда,
погибшего на далёкой войне, своим внуком,
цепенеющим от астрального ужаса
у Вечного Огня, ночью в мае.

 

ОБОРОТЕНЬ

Сентябрь; паутина, медь! Господня лица
незамутнённый профиль
пресветло плывёт из тонких миров на нерест,
в верховья сфер (голубое, огненная слюда), —
пора! всяк имеющий своего мертвеца,
рой землю, клади мертвеца туда,
предварительно вынув картофель.

Кошка Навь учится, покинув забор,
ходить по земле; а то и,
выскочив в лесополосу,
перекинувшись через пень с ножом, лишь грянет заря,
выходит Явью из собственных пор,
не выделяется среди сентября
и славит денницу воем.

Оборотень ест картофельное пюре,
перебирает застёжки хлада
на одеялах последнего зноя,
нюхает воздух в сторону церквей,
грызёт жухлый мех в одинокой норе,
не зрит в снах ни дев избыточных кровей,
ни стада, —

лишь Пастыря, стадо ведущего, прощающего всё —
и то, которое раз в сентябре, до утра,
воет, в бессилье понять свой путь, имя,
своих отражений пол;
о Ты, милосерд, что остановил Колесо!
ибо всё есть прощенье — и осень, и осиновый кол,
и пуля из серебра.