Сергей Пагын /Единцы/

***

Воду льёшь, а она темна,
воду пьёшь, а она сияет.
Просыпается ото сна,
о тебе ничего не знает.

И целуешь её в уста,
и сияет она, покуда
постигаешь ты без труда:
человек — соучастник чуда.

 

***

Ушедшие приходят в твои сны,
и ставят стол ореховый и стулья,
тебя целуют в темечко, темны
их поцелуи.

Они сидят в небесной полумгле,
колеблет ветер лица их немые…
И сыплет снег под утро на земле,
где спят живые.

 

***

«А рубаху мне ты не ту надел…» —
говорит ему покойный отец.
Дом во сне его невозможно бел,
на столе разложен чабрец —

на газете старой, и пахнет им
так, что сыну впору глотать слезу.
И стоит в передней пастуший дым,
тишину держа на весу.

А потом — темнеет, и дверь скрипит,
и отцовы меркнут во тьме слова…
Лишь в углу у шкафа горит…болит
белизна холщового рукава.

 

***

Гений места селится в тишине,
и свистит, строгая корявый посох.
И пчелиным воздухом по весне
наполняет здешние абрикосы.

Знает всё о грозах и о траве,
и, росы не тронув, во тьме гуляет,
и ночные бабочки в голове,
как стекло прозрачной, светясь, порхают.

И однажды в горестном сентябре,
прошагав уныло сухой крапивой,
ты найдёшь то место на пустыре
меж прудом заглохшим и старой ивой.

И в стихи пытаясь сложить слова,
ты заснёшь на куртке под веткой голой.
А во сне из посоха — все листва…
А во сне из воздуха — пчёлы, пчёлы…

 

ГОЛЕМ

…А на лбу у него светится слово «ЖИЗНЬ»,
в голове — стекляшка, в груди — лоза.
— Вот слеплю, и будет он нам служить, —
говорит мне сын, тревожны его глаза.

— Будет нас спасать от любой войны,
будет гнать подальше от нас беду.
— Саша, сколько света и тишины
вон, в апрельском облаке и в саду.

Дался тебе этот глиняный истукан!
Вон, перо спускается по лучу…

Ухожу.
Наливаю вина в стакан.
И курю, и думаю, и молчу.

 

***

Ну вот — ты чистым стал листом
и истолчённою водою.
И мир, как тёмный добрый сом,
плывёт к тебе и над тобою.

Ни сна, ни памяти, ни дна,
лишь тихий снег, сухой шиповник,
растущий в заводи окна,
натёрший ветвь о подоконник.

И чтоб родиться, нужен звук —
скрип двери,
вздох печной соломы
и неба медленного стук
о крышу сумрачного дома.

 

***

Во времени все больше вещества,
оно густеет, принимает формы
окна ночного,

ветки,

рукава

висящей куртки,
бабушкиной торбы

с пучками трав от хворей и от ран…
И вот однажды в нежилом тумане
ты обретёшь спасительный каштан,
невесть откуда взявшийся в кармане.

И если что-то липы гнёт окрест —
прозрачное и жгучее, как солнце, —
так это ветер из нездешних мест,
так это вечность над тобой несётся.

 

ВЕЧЕРОМ

Замиранье.
Тайна.
Субботний вечер.
В пустотелой тыкве горит свеча,
освещая сына лицо и плечи.
А потом он улицей мчит, рыча,

с головою тыквенной невесёлой —
треугольный взгляд, золотой ощер…
В темноте прозрачной,

живой,

сверчковой

он кота стращает, что к ночи сер,

да детей соседских…
Их визг и радость,
убеганье в стрёкот, в бурьянный прах,
убыванье лета,
и страх, и сладость,
голова, мерцающая в руках.