Светлана МИХЕЕВА / Иркутск /

ЖЕНЩИНЫ НА ПЛЯЖЕ.
АНТИЧНЫЕ ЧЕРЕПКИ

Неясная медуза Вероника
Волнуется, к перилам прислонясь.
Внизу, под шатким пирсом, хоронясь,
Болтается, безглаза и безлика,
Морская рыба с мальчиком внутри —
Иначе кто пускает пузыри?

На берегу античная могила,
Пуста, как сонный гид‐экскурсовод.
Иль скотовод, или овощевод…
Медуза руку в воду опустила,
Разбила кость тяжёлая волна —
И вот! — как будто сломана она!

Глядит: вот эта девочку носила,
У тёмненькой возникнут сыновья…
Средь пёстрого и мокрого бабья
Вползла на пляж, с неистовою силой
Царапая песок, ахейская ладья,

Борт одноглазый лодки полудикой,
Полипами заросшей, черноносой,
С волной кровавой понизу. Гребцы
Сидят, как будто мухи в янтаре,
Так замерев, как их застала буря
До летоисчисления ещё.

Накатывает яростно вода.
Омытое сейчас же оживает.
Шевѐлится песок, впуская лодку
Всё глубже нá берег.
Срываются, как груши,
Глухие призраки
В туниках сладострастных
И мимо проплывают в никуда.

Их ловят женщины
Махровым полотенцем,
Как бабочек в завистливую сетку.

Лопаткой детской брошено оружье
В песок среди купальников и платья.

На груди золотистой Вероники,
Ложится солнце огненным младенцем.

Она сейчас почти кинозвезда.

Тысячелетья пойманы сачком,
Тысячелетья женскими ногами,
И даже некрасивыми совсем,
Потоптаны. С востока непогода
Идёт. Должно быть, боги недовольны,
Должно быть, дождь зарядит на неделю
Уничтожать позорные следы.

И впрямь, зачем такое униженье:
В пустынном море
На культурном пляже
Среди шезлонгов брошенная медь

Лежит и освещает вечный сумрак —
Как будто бы пустынную руину,
Великую аттическую глину,
Рок древнегреческий, величие и смерть.

ВЕТЕР,
ПРИНОСЯЩИЙ ЗАПАХИ

Чертёж вещей в последней темноте,
Озноб ветвей в смертельной тесноте
Предутренней заключены в туманы,
Щекочущие окна на заре.
Веранды заперты. Погружены лиманы
В воздушные пучины в ноябре.

Вокруг один лишь воздух громко дышит,
Как человек, поднявшийся на сто,
А то и больше каменных ступенек.
На то и воздух — наполнять и жечь
Вместилища чудовищных расцветок:
Авгуры, разрывающие птиц,
Гадатели по глянцевым лопаткам,
Поэты, созидающие плоть
Из воздуха, как радугу — Господь.

Притворный сад и камни разлеглись,
Скажи мне имя, нынешняя жизнь:
Как называть того, кто на качелях
Вчера взлетал, потея и визжа,
Сегодня ходит, ножками дрожа,
А завтра навсегда заснёт в постели
Садового второго этажа?
Вокруг, кругом, в округе, в окруженье
Неизбавимо дышится легко —

Как человеку, сбросившему груз.
Куда, Сизиф, ты хочешь укатить
Свою судьбу? Оставь её в покое.
На юге нет ни мер, ни полумер,
Всё захлебнулось ветром в страшном сне:
Слепою говорящею собакой
С тобою Прозерпина говорит.
Любовный жар в ногах её горит.

Веранда запечатана. Последний
Закрыт белесый дом. Тугая ставня
Моллюском присосалась к нежной раме.
Там, в цеметерии — ни воздуха, ни шума,
Ни мыши. Снова тихие туманы
Подкрались и стоят, как войска
Перед сраженьем. Через час иль раньше
Нагрянут ветры, воздух распахнётся,
Сойдут на землю люди, кони, боги,
Столпотворенье, говоренье, скачка.
Кочевник бьет горячего коня,
В шатрах веселье, во дворцах — смятенье.
От легких ног любовниц молчаливых
Глухой ковыль заходиться волнением.
И римлянин носатый в белой тоге
Не отрываясь, смотрит на меня.

ПО СТЕПИ

Бурятская степь безотрадна.
И валенки мне велики.
Зачем начала, Ариадна,
Разматывать эти клубки?

Средь волчьей худеющей сыти
Тянул заблудившийся грек
Хлопчатобумажные нити
Твоих затаившихся рек.

Тянул и, от страха потея,
Тонул в запредельных снегах.
Cветился oгонь Прометея
На круглых коровьих рогах.

Божественной воли взыскуя,
Под липкий рыдающий снег,
Подобно античным статуям
Разрушилась тьма человек.

Блуждай в лабиринте отметин,
Надежды пустые уйми,
Как злые свободные дети,
Что насмерть срослись с лошадьми.

Ни слова от них не добьёшься,
Преследуя частную цель.
А ты беспричинно смеёшься,
Нас не выпуская отсель.

А ты лабиринтообразно
Свою рассупонила нить.
Но этот предмет несуразно
В бескрайних степях применить.

Что толку от праздничной нитки,
Когда возмущённый простор
Сквозь хилое тело калитки
Врывается прямо на двор.

Тревожно жужжит сепаратор,
И хлопают стайки дверьми…
Здесь изобразит иллюстратор
Картину с иными людьми,

Примёрзшими к сёдлам и окнам:
Глядят, как зарвавшийся вор
Мохнатой метели волокна
Сложил на священный бугор.

Глядят на следы иноверца
По долгой, как степи, судьбе.
Их общее мирное сердце
Кочует само по себе.

Они никуда не поедут,
Покуда не сунут в гробок.
Ну, разве что выпить к соседу…
Ты спрячь свой никчёмный клубок.

ВИД ИЗ КРЕПОСТИ
НА ДЕВИЧЬЮ БАШНЮ И МОРЕ

Оглянешься: вокруг, на скучных берегах,
В измятом саване и грубых сапогах,
Сугдея теплится на синей простыне.
И оживает женщиной во мне,

И красит рот в преддверии досуга.
На фоне камня, выжженной земли,
Небесные держащей корабли,
Мне шлюхой кажется
Природа юга.

О, время липкое, торговля твой конёк.
Сугдеин обещает огонёк

На башенке зажечь. Обманет, ясно.
И всё же гибель древних городов
Достойна поэтических трудов —
Поскольку лишь трагедия прекрасна.

О лестницы и стулья ударяясь,
Спешат туристы выглянуть туда,
Где мается безумная вода.

Им кажется: ещё белеют трупы
На жёлтых мелях, где поёт песок,
И будто виден девичий сосок.

Им в окнах стрельчатых
Чудовища видней.
Им кажутся сюжеты прошлых дней
Возможными. Вступив в свои права,
Лишь только ночь распорядится ими:
Даст насладиться, приоткрыв едва.

И на песке, который влез на берег,
Желая только тела и тепла,
Особенно заметно: власть — мала.

Особенно заметно: то за мной,
Что тянется стеною крепостной,
Иначе как любовью не назвать.
Что пылкое степное дуновенье
Приносит на минуту ослепленье
И восвояси дёргает опять.

Весь нижний мир — подобие креста.
Во мне как язва зреет пустота,
Подобная величью де Фиески.
Чудесный заговор, обманчивые фрески,

Звучанье Шиллера, и молчаливый Дант,
И прочее сгущение, реторта
Такого удивительного сорта,
Что в панике сдаётся комендант.

Он чётко видит: как же власть мала!
Тот различает градусы тепла,
Кто отделяет нежное от страсти.
Чему нас учит этот переплёт?
Что прав не тот, кто силою берёт,
А тот, кто выезжает на контрасте.

И женщина, влюбленная в себя,
Как Понт Евксинский, в облацех клубя
Морскую воду, тёмную как сажа,
Смеётся. Между прочим, над собой,
Шагающей на шпильках, в камуфляже.
И следом путешествует по пляжу
Избитый месяц, мальчик голубой.

ГОРОДСКОЙ ЛЕС

Весной здесь грязно, летом многолюдно,
Приятно осенью. И лишь зимою чудно:
Кругом — неунывающий каприз,
Нашла сосна на розовое небо,
Щекой неугасающего Феба
Расположившееся вниз.

Щека свисает вниз. Итак, под нею вольно
Разлегся сизый лес. И мне того довольно,
Холмы, благодарю.
Всё здесь истоптано весёлыми ногами,
И кормят духов лета шашлыками.
Зима ж свежа, подобно имбирю.

Зима развёртывает карту приключений,
Полна неустановленных свечений.
Лесной народец ждёт к началу знак.
Из улья красного медлительные пчёлы,
Усталые и злые новосёлы,
Ведут сюда гулять своих собак.

Собаки гадят в снег на розовой границе,
Где стебли толстые в подобие цевницы
Слепились и свистят, заманчиво пусты.
Собак притягивают шорохи и тени,
Что вьются по снегу меж наготы растений.
Но человек боится темноты.

И каждый раз испытывая стресс,
Я захожу в ночной парадный лес,
Весь в драгоценностях медлительного света —
Откуда это зрелище костра?
Существ лесных опасная игра,
Собаководы слышали про это.

ПЕСНЯ ПЕРЕД СНОМ

…В голову всё равно залетает всякая одиссея —
во мне становится старше только бесстрашный ветер,
ему не важно, где я. А где я? Где я,
не знает ни ветер, ни прочее движимое на свете.

Знает одна скала. Я в неё влюблена.
Она доросла до дна, заросла она
нежной травой, состоящей из пузырьков,
из навзикаевых розовых волосков.
Заросла и думает, как женщина без любви:
«Я» моё настоящее, дальше меня плыви.

Я и плыву, Ээйя, куда деваться…
Утром оденешься, вечером — раздеваться,
прыгать вниз, внизу шевелить ногой,
жабрами двигать, отдаваться себе другой:
она была девушкой, отплясывала на балу,
ленты мотала, искала, ждала,
а потом надоело ей — и она умерла.
Вот так же и я умру.

Спишь или слушаешь? Спишь или слушаешь?
— Сплю.
Это тело снова свелось к нулю,
солнце свелось к нулю, ночь превратилась
в горизонтальный шум. Так случилось,
спящее я люблю…

ПЕСНЯ ПЕРЕД ЗАВТРАКОМ

Остров Ээя географически непонятен.
Очевидно, одно из кофейных пятен —
он. Греки примерно так и рыдали свои рыданья,
чтоб за кофе плакивать опозданья:

Сын, собирайся скорей! Мы опоздали!
Отец у дверей очень сердит.
Машина внизу хрипит.
Спасибо, что завелась…

Видишь ли, в этом такая связь,
Которую не порвать и знаменитому психиатру.
Люди подобны аттическому театру:
Хор стенает — и вдруг прилетает птица,
сносит своё яйцо в чьем‐то сердце плакучем.
Птице и под таблетками по ночам не спится,

чтоб её усыпить, нужен особый случай.
Случай тяжёлый, к примеру, метафорический паралич,
ровно такой, от какого лежит Ильич
и не шевелится сроку уж скоро век —
это не похороненный человек,
Одиссей, который не может домой вернуться,
так‐то вот: ни вернуться, ни оглянуться,
только бежать вперед. А там глядишь, и дом, и жену отжали….

Надо бежать. Доедай скорей — и побежали!

* * *

Амфора в обмороке лежит на берегу ручья.
В целом я — день, но нас уже не распознают мужья.
Мы запутались: стать подходяща, грудь развита,
Лопнет кожух, вытечет серная кислота.

Амфора песню свистит свою — и я говорю смелей.
Аккомпанирует гермафродит громких морских солей.
Кто из вас музыка? — хлюпает фалдами органист.
Так обычно выглядит музыка из‐за кулис:

Смотрит в грядущее, в яму прошлого, в тёмный садок окна.
В целом я рыба‐день, но иногда становлюсь луна,
Наблюдающа, как методично террор дождей
Уничтожает плоскости лающих площадей.
Душит тонкие улицы, плотно их обхватив,
Этот расстрельный, этот больной мотив.
Под него вырастают преданнее и злей
Непреклонные батальоны трепетных тополей.

Плавит не плавкое, принимает экзистенциальный груз,
Который больше, если честно, похож на грусть,
Свойственную хрупкой амфоре на берегу ручья:
Некогда пела внутри золотистого мёда струя…

* * *

Если в руках бесчинствует карандашик,
Следует путешествовать много дальше,
Нежели в старый двор, задернутый паутиной,
Нежели в частную память, завешанную картиной,
С изображением тела или зверинца,
Нежели в безнадёжности всех провинций.
Лучше лесной дорогой идти пешком,
В этом сам себе будешь проводником
Между зелёным светом и тёмным светом,
Между берегом тем и всем, что стоит на этом
Густо заросшем, обрывистом берегу.
Всё, что на нём увидишь, бери по праву:
Воды Везера, камни и сушь Моава,
Жирное солнце, лапающее тайгу,
Женщин чернее ночи, женщин луны светлее,
Воду озёр, что от соли день ото дня белее —
Шпарит июль. Малина вошла во вкус.
Шарит осока по дну. У другого края
Облако сосредоточенно растирает
Ранку солнца, похожую на укус.
Следует путешествовать дальше, дальше.
Так и дойдёшь до маленькой старой дачи,
Там, где пустое зиждется в холодке.
С кресла, поющего на голубом крылечке,
Можно настырным взглядом достать до речки
С лодкою на обветренном языке…
Лодку сказав, я могу вызывать Харона,
Этой банальностью не нанеся урона —
Смерть превосходна тем, что за ней ещё
Есть путешествие дальше, намного дальше,
Чем обещает маленький карандашик.

Это если сказать коротко и общо.

* * *

Все скрипит и сохнет, скрипит и дряхнет,
Зашивают пустые углы арахны,
Как в кульки беспрозванных мертвецов,
Зашивают чашки, тёмные блюда,
Зашивают рты, очеса, сосуды —
Чтоб глядеться с пристрастием нам в лицо.

Вдруг от стёкол отрикошетит площадь,
Только что в окно посмотрела лошадь,
От гераней в окнах — ещё дряхлей
Облик времени, женщины — старше, площе,
Напоминают святые мощи,
Дым отечеств, судорогу полей.

Этой малой гиблой земле навстречу,
Этой милой глупой сырой земле
Что там светит глазом в липучей мгле?
Что там дышит средь неназванных братьев,
Забивает грязью родные рты? —
Рвы и степи, родина пустоты,

Только слышно — воздух грызёт калитка.
Греки соображали в богах и нитках.
Мойры пряли. Реки себе текли.
Заползали маленькие улитки
В первобытные уши большой земли.

И скрипело всё, как в старом трамвае
Или в доме на высоченных сваях,
Под которым ветры ведут гульбу.
Точно мёртвым телом покой тяжёлый
Навалился на городок весёлый,
Разогнав вокзальную голытьбу.

Размотав бинты, оголив пустоты,
Проскрипело прошлое: кто ты? кто ты?
Не узнало, подлое, хорошо.
Проскрипел, замучен жарою, тополь,
Что изъяном наружности схож с циклопом:
Хоть бы дождь пошёл.