Владимир АЛЕЙНИКОВ / Коктебель /

НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ НОВАЯ ОБИТЕЛЬ

Стоярусная выросла ли высь,
Теснящаяся в сговоре тенистом, —
Иль давнего названья заждались,
Огни зажглись разрозненным монистом,
Целованная ветром не напрасно,
Изведала утех она земных
Всю невидаль — поэтому ль пристрастна?

Нет полночи смуглей в краях степных —
Целованная ветром не напрасно,
Изведала утех она земных
Всю невидаль — поэтому ль пристрастна?

Весь выпила неведомого яд
И забытьё, как мир, в себя вобрала,
Чтоб испытал огромный этот сад
Гнев рыцарей, чьи подняты забрала.

Меж замерших стволов, обнажена,
Уже ошеломляюще желанна,
Плечом поводит Дева-тишина,
Свечой в воде отражена нежданно.

Полны значения и тропки перевод
С издревле чтимого наречья,
И чуждый взгляд, что мёд пчелиный пьёт
Из чаши жреческой — в ней участь человечья.

Ты всё мне выскажешь — я весь внимать готов,
Запечатлеть свободно, без усилий,
И отпечатки лёгкие следов,
И слой фосфоресцирующих лилий.

И вся фантасмагория ветвей —
Не более чем новая обитель,
И будешь ты из многих сыновей
Один в избранничестве житель.

Гляди внимательней — понять и мы должны:
Где голос трепетней и пламень своевольней?
Кто в том порукою, что близко до луны
И дверь туда не обернётся штольней?

И в числах циклопических светла ль
Улыбка дальновидного Египта,
Чтоб доли не разгадывала даль
И пряталась отшельницею крипта?

Поведай при свидетелях живых —
Мерещатся ль огни святого Эльма
На вежах и вратах сторожевых
Иль слепота обманывает, шельма.

Сумеешь ли, героям не в пример,
Нащупать нить и справиться с кошмаром,
Избавившись от власти грозных сфер,
Где мрак ревёт библейским Велиаром?

Нет знахарей, чтоб травы принесли, —
Магическое зеркало разбили —
И лишь осколки, брошены в пыли,
Оправдывают путаницу были.

Другая жизнь воскреснет на холмах —
Из недр её рубин с аквамарином
Гелиотропам, вспыхнувшим впотьмах,
Поведают о горле соловьином.

Там осени заоблачная весь,
Где ощутима в воздухе безлистом
Замазка мудрости — таинственная смесь,
Открытая Гермесом Трисмегистом.

26–27 августа 1979 г.

* * *
Сохрани мне зрение, небо!
Не томи зрачок слепотой! —
Ах, встречаться б нам не в огне бы,
В повседневности непростой.

Сохрани нас, Господи, грустных,
Средь январской киевской тьмы,
Чтоб в движениях безыскусных
Не могли раствориться мы.

Говори нам, Господи: «Братья!
Вам впервой ли здесь зимовать?» —
Пред небесною всею ратью
Не пристало озоровать.

Как воробышек незамёрзший,
Скачет сердце — за веткой ствол, —
Не умерший и не умолкший,
Ты куда, словно день, забрёл?

В города, застывшие мнимо
Пред Рождественской красотой! —
Что любимо нами в даримом,
Обозначенном простотой?

Ты, о Господи, разберёшься —
Нам же, сгустками по глазам,
Как ни рвёшься и как ни бьёшься,
Поначалу узнаешь сам,

Каково оно, расстоянье,
И каков он, сумерек снег, —
Вот и выбор, вроде бы ранью
Просветляется человек.

И опухшие густо веки,
И гульба воробьёв по ветвям
Не скрываются в человеке,
А острастку дают кровям.

Не златою сенью парчовой,
Не отчаяньем на ветру
Я воспринял что-то толково —
И, почуяв, здесь не умру.

Не страной крыла воробьиного,
Не звездами над головой
Реет веянье для невинного,
Облетевшей лежит листвой.

Вот он, клок над крышею серою,
Там, за проблеском, как в очах, —
Не напрасно с такою верою
Пробуждаемся мы в ночах.

Что бессонница? — тень бездомицы,
Неуюта кривая прядь,
Чтоб кормилицу от питомицы
Научились мы отличать.

Что беспамятство? — след безвестности,
Закрывание тех же вежд, —
Заплутается в неизвестности
Трижды принятый без надежд.

Я опять-таки — и скажи теперь —
Что же кружится? — что же кажется?
Не открыта ли для набега дверь
И верёвка в узел не свяжется?

Вот звезда стоит, вот звезда,
Проявляются города, —
И чудовищный негатив,
Как ни странно, и сыр, и жив.

Январь 1974 г.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ИТАКУ

Северной ночи сквозит перехлёст —
Так далеко до звезды! —
Но для тебя ль не доищешься звёзд?
Хоть в получасе езды!
Хоть в неуменье забора обнять
Сад, затянувшийся долго,
Чудится прыть и сбывается стать
Летнего тёплого толка,
Хоть раскрывает, как сонм передряг,
Сосны сомненья и стадо коряг
Сон, не желающий знаться, —
Ты раскрывала ладони свои,
Белую смуту плели соловьи, —
Так же легко обознаться.

В обозначении чудится стук,
Дверь открывающий ряду потуг,
Осени шепчущий, что же неровно, —
Всё же значение это огромно —
Ветер кривляется в груде бумаг,
Демон старательный делает шаг,
Бог небесами заведует прочно, —
А на земле навсегда непорочно
Лист упадает и лес шелестит,
Кто-то рыдает, а кто-то грустит,
Невидаль пламени милого в лёт
Птицу сшибает чужую,
Время отважное поверху ждёт,
Так же себя не щажу я.

Что же меня ограждало порой?
Ну-ка поступки мои перерой —
Те позабыты, те приступом взяты —
То-то утраты во всём виноваты! —
Так-то отринут чреду предложений,
Чтобы раскинуть в чаду приглашений
Шёлковый купол, шатёр или свойство
Для неуверенной сметы довольства.

Так, пробивая дельфином лобастым
Гущу отбора мирскую,
Меру свою сознавал и не хвастал,
Плавал я, честно тоскуя, —
Люди, постылые скинув плащи,
Улицы вытянув тяжко,
Всё исходили — теперь не взыщи —
Горестно — так-то, бедняжка!
Так-то за пряжею дни протекут
Тонким потоком сквозь пальцы,
Так-то иные шутя завлекут,
Что не досталось скитальцу,
Так-то сетями не выловишь ложь —
Много её и на суше!
Так ли вслепую расстались — и всё ж
Души нисколько не глуше.

Гложет вода круговые устои,
Брезжит, вовсю разрастаясь, простое,
Прячется сложное, дремлет гранит,
Что-то тревожное гордость хранит, —
Что притомилось и в оба не смотрит?
Только ли милость без выдержки мокнет?
Только ли меркнет закат с якорями?
Лета раскат расцветёт фонарями —
И золотыми шарами жонглёр,
Вкось уходящий за крыши,
Спор разрешит — но настолько ли спор
Больше надежды и выше?

То ли тепло, то ли холод почуешь —
Словно назло, безраздельно кочуешь —
Пусто — да куст позарос паутиной,
В поле — колосья, а в доме — картины,
Свечи ненужные, сбивчивый тон,
Тайную дружбу несёт почтальон, —
Дыма изменчивый призрак на воле —
Этот ли признак? — из Гамлета, что ли?
Мел на асфальте с песчаною пылью
Сразу тебя познакомили с былью,
Даль задрожала в биноклях оконных, —
Что залежалось в понятьях резонных?
Что же украсит карниз голубями?
Любо ли глуби заигрывать с нами?

Что же я видел? — всего не откроешь,
Яму не выроешь, правды не скроешь —
Краешком блажи приткнулась Европа —
Так-то меня дождалась Пенелопа!
Нам азиатские струны бряцают,
Тянут к венцу и концу восклицают,
Мол, предназначено это началом —
Ах, как отзывчиво я отвечал им!
Трубным призывом, судьбы громогласней,
Прячется в зыби, что было опасней,
Что заставляло сдружиться с вниманьем —
Как я гордился его пониманьем!
Нет у меня ни уменья унизить
То, что поможет поверить и сблизить
Дрёму прощанья с поверьями встречи —
Так нелегко побывал я далече! —
Нет у меня ни желанья обнять
То, что за давностью может пенять,
Чуть прикорнуть — и, в углу закурив,
Время вернуть, нарываясь на риф.

Так и живут на московской Итаке —
Взор отвлекают дорожные знаки,
Кров обретают в порыве излишнем,
Кровь пробегает в изгибе неслышном,
Море ушло, даже дверь не закрыв,
Бремя навязчивый стелет мотив,
Тянет дождём освежиться иль делом,
Что навсегда проявляется в целом, —
Нет, ненадолго вина западала
Солью кристалла на донце бокала,
Нет, не навечно тебя привечали —
Больше корили, небось, обличали.

Ты возвратился, Улисс, — так смотри же —
В раже бесстыжем подёрнута рыжим
Совесть столицы, слегка приготовясь
Выслушать горести грешную повесть.
Стены твои вертикально внимают,
Снег, перемешанный с громом,
В гомоне брезжущем дом обнимает,
Жаждущим рвам уготован, —
И Провиденье рукой повернёт
Святость обители старой
К старости мысли и стае забот,
Всюду бренчащих гитарой.

Боги! — иль жертвы для вас не хватает? —
Гривы сражений над градом летают,
Троя сгоревшая брошена где-то, —
И бесконечности чёткое вето
Всё же позволит простить повседневность:
Крепости — святость, а древности — ревность.

Спи же спокойно, прекрасное, — то есть,
Может, увижу тебя, успокоясь,
Может, всегда улыбаясь чудесно,
Встанет безвестное жизнью иль песней —
И, просыпаясь и в зеркало глядя,
«Сколько ведь, — скажешь, — над лишнею кладью
Лет безутешных витает!
Мы-то с тобой ничего не забыли,
Мы и тогда неразлучными были —
Любим — и листья летают».

Там электричек распахнута суть,
Там раскрывают, кому — позабудь,
Временной ласки объятья,
Там занимает латунь или медь,
Что не могло на себя посмотреть,
Что променяло хотя бы на треть
Крыма отроги, — и так угореть
Не суждено благодатью.

Осень, как самка, дрожа, выжидает,
Бор ограждает и горе рождает,
Снег обещает, как белую манну, —
Это теперь и тебе по карману.
Всюду грибы вырастают нарочно,
Горечь растает в ограде барочной —
И за узором не знаются узы
С теми, кто сами не звали обузы.

Муза моя затевает поверья,
Птицы роняют последние перья,
Всюду воспетое нас убеждает,
Прежней порукою враз побеждает, —
С тем убедительней станет родное,
Что за стеною повёрнуто к зною,
Что провисало цветами нарядными
И заставляло меняться парадными,
Лестниц ценить многодумье
И доверяться колдунье.

Значит, к минувшему нету разгона —
Так просветим же во имя закона
Душ улетающих пару —
Пахнет безмолвье знакомой полынью,
Глина лукавая бредит теплынью
И поцелуями грезит отныне
Даже царица Тамара.

Просто нахмуриться иль опровергнуть,
Просто отпетое наземь низвергнуть,
Просто отвергнуть ветрила горячие —
Так по утрам просыпаются зрячие, —
Просто оставить, как тень оставляют,
Просто, как темень, наверно, меняют
На ослепительно-сизый
Голубя взмах или города ветер,
Просто, как телу живётся на свете,
Как отвечают на вызов.

Где же развязка и ставень поспешность?
Так навсегда изменяется внешность
У берегов — и туманит мосты,
Где никогда не останешься ты.

1972 г.

ПРОЩАНИЕ — ВСТРЕЧА

I
Не много ли досталось мне при свете
Фонарного мисхорского устоя?
Лишь волосы отзывчивые эти
Да моря воркование густое,
Где встреча очарованная машет
Платками убелёнными прощанья.
И если опыт — пажить, он-то нажит,
И нечего пенять на обещанья.

II
Вернутся ли беспамятные души
Сюда, на многокронные аллеи,
Где музыка развенчанная глуше
И мука просветлённая — смелее?

Неведомы им наши разногласья,
Приметы не чураются подспорья,
Но властвует и требует согласья
Гортанная отрывистость предгорья.

III
Предсказано ли векам разобщенья
Пожизненно чужими оставаться?
И что, однако, требует прощенья,
И верно ли, что проще — улыбаться?
Как в песенке слепой, недоумённость
Глядит из разговорчивого лада,
И радует имён определённость —
Самой незаменимости отрада.

IV
Как будто, пробуждению ночному
Бессмысленно вверяя наважденье,
Подобно притяжению земному
Присутствует вокруг перерожденье —
И, сразу за оградою играя
С луною, невесомою доселе,
Мелодия родная, умирая,
К небесной приближается капелле.

V
На львиную сноровку не позарясь,
Склоняет Август смуглые колени, —
Быть может, вы, когда-нибудь состарясь,
Прекрасной уподобитесь Елене —
Тогда-то тьмою послевисокосной,
Отселе различаемый не всеми,
Ваш юный облик, ревностный и грозный,
Мелькнёт на миг в предании иль гемме.

VI
И встанет над отравленной листвою,
Над сенью, отягчённою годами,
Мерцания биение живое
Меж явью и большими городами,
И вызовет участие немое,
Как некогда — внимание святое, —
И, связанная узами с зимою,
Вы это назовёте красотою.

VII
Пусть вам не помешает это, Ольга,
Отнекиваться в жизни безмятежной
От исповеди, видимой настолько,
Что вряд ли отличается от прежней —
Безмолвной, непрерывной, бестелесной,
Несбывшейся, — ну кто там пламя гасит
И в заповеди дали бессловесной
Чела венками нови не украсит?

VIII
Не с нами ли, бредущими в округе,
Таящими дремотную отвагу,
По кругу время движется на юге,
Ступени приноравливая к шагу?

Не нами ли загадка не раскрыта,
Сближенья не разгадана шарада?
И ровное молчание — размыто,
И кровного отчаянья — не надо.


Пускай же распоясанно и сонно
Прощанье нарастает, непреклонно,
Как замысла туманная изнанка,
Как всё, что изводило спозаранку,
Подобием приспущенного стяга,
Как женщины чарующая тяга,
Как в сумерках, что гнутся и гадают,
Деревья о сраженьях рассуждают.

1973 г.

ЯЛТА

Блажен и возвышен язык
Изустно ценимой прохлады,
Где полудня спрятан тайник
Фестончатой тенью ограды,

Где полымем, бросившим в жар
Стенавшие сыздавна канны,
Броженья прибрежного дар
Вблизи возникает нежданно.

Пленился я лени стеклом,
Небрежностью брошенным с толком,
Как будто вода под веслом
Была неразумным осколком,

Но только щекою приник
К жаре на границе подлога —
В лучах задыхается миг,
И ты накануне ожога.

Зато хороши до чего
Щекочущих листьев каскады —
И очерк плеча твоего
Сродни содроганью менады.

И к двери, открытой страстям,
Идёшь ты над пеной морскою,
Безумным доверив горстям
Знакомство с толпой городскою.

25 августа 1978 г.

КОКТЕБЕЛЬ

Что за долина впотьмах
Души утешила наши?
Кто позабыл на холмах
Запахов полные чаши?

Кто разыскал и открыл
Полные влаги амфоры?
В небе — предчувствие крыл,
Путь нескончаемый в горы.

В море волна зелена,
К берегу прянет с разгону —
Всё бы жила — солона
И неподвластна резону.

А над водой темноты
В стрёкоте хижину строят
Звёзды, сверчки и цветы —
И призадуматься стоит.

Где ты, голубка, летишь,
В клюве несущая вести?
Разве теперь возвратишь
То, чем дышали мы вместе?

Разве тебе возразишь?
Пусть, с тишиной воедино,
Дремлет над гребнями крыш
Древо Паллады — маслина.

27 августа 1978 г.

* * *

Тучи ушли на запад
бок земле холодя
только остался запах
спелых капель дождя.

Всегда живут в моём воображенье
корзинщики весёлые Стамбула —
не потому ли мальвы хорошели
когда из детства славный грек Замбуло
ещё на венском стуле восседает
и попугая с ложечки не кормит —
всегда на завтрак груши наверстают
и к сроку в краску только бы при шёлке
на блюдечке увядшими цветами
оставлен отпечаток пересохший —
размытое стекло течёт вповалку

и оплывает мутным стеарином
знакомый палисад роняет стебли
не выбирая только бы посуше —
неразбериху этажерки вижу
и добрых книжек тонкие страницы
среди которых изредка случались
немодные кафтаны царедворцев
как бабочки присохшие степные

неловкая домашняя гордыня!
я вновь с тобой я вновь с самим собой —
как мало быть уверенным и смертным —
бумажные цветы похорошели
шальные пчёлы в кухонке лохматы
как будто воздух напоить доступно
и затаить желание помочь

какое солнце сбудется сегодня?
тяжёлое как шапка Мономаха
с прокладкой твёрдой крепче наизнанку
с широкой оторочкою бобровой
как Хлебникова влажные ресницы

какие скрипки в музыкальной школе
достанут из футляров педагоги
и тронут пальцами привыкшими к работе
ковыльные смычки?

мне всё равно мне только на часок
паркета уловить ещё одышку
валторны словно к новогодней ёлке
огромные игрушки в серебре
и в трещинах поспешных контрабасы
и трубы

что вызовут в сознании дельфина
желание сказать и умереть
и финикийским кораблём качнётся —
но я уже не в силах повторить
___

греческих стёкол блеск
в неровной чешуе без опозданья
нарезанной гравёрами босыми
мне говорит о людях невысоких
но с профилем чеканки именной

крупицы света нам присуждены
рассеянные в тысяче иллюзий
в нагретой почве набухают зёрна
и духоту выдерживают поры
лишь для того чьё тело начеку
чьё сердце как ничьё

1965 г.

* * *

Воображенья торжество
Да непомерные мученья,
Как бы на грани всепрощенья,
А рядом — рядом никого.

Покуда силятся сверчки
Пощаду вымолить у неба,
Я жду и всматриваюсь — все бы
Так миру были бы близки.

Когда бы все ловили так
Приметы каждого мгновенья,
В ночи оттачивая зренье,
Прозрел бы звук, звучал бы знак.

Не потому ли мне дана
Впрямую, только лишь от Бога,
Как небывалая подмога,
Душа — и чувствует она,

Как век, отшатываясь прочь,
Клубясь в сумятице агоний,
Зовёт, — и свечка меж ладоней
Горит, — и некому помочь,

Никто не может, ничего,
Что схоже с откликами, нету, —
И вот, в тоске по белу свету,
На ощупь ищешь ты его.

25 августа 1991 г.

ПРЕДГРОЗЬЕ

Увы, роднее наших дней — не будет,
Они уйдут, овеяны тоской, —
И память грешная хрустальный шар раскрутит —
Предгрозья час, нависший над рекой.

Не возражай! — истерзан иль наивен,
Минуя прошлое, пойду я напрямик
Туда, где дол, предчувствующий ливень,
Был в ожиданье так разноязык.

Лазурным роздыхом иль трепетом стрекозьим
Пусть будет каждый миг заворожён, —
Пускай сады, застигнуты предгрозьем,
Воспримут мглу, похожую на стон.

А гром ворчит, ворочая раскаты,
Свинцовые, с налётом серебра,
И ртутные, текучие палаты
Выстраивает в мире для добра.

Никто вокруг не ведает, когда же
Начнётся ливень, — вот оно, «чуть-чуть»! —
И тяжесть неба, в скорби о пропаже,
Ничтожной капле точный чертит путь —

Упала, вздрогнула, в пыли, дыша, забилась,
Почти изгнанница, отшельница почти, —
И ничего уже не позабылось,
И рубежа ещё не перейти.

23 июня 1981 г.

ЭЛЕГИЯ

Былою осенью — наследством хризантем —
Сей дом наполнен в памяти послушной,
И сад живёт устойчивей затем,
Что вид утерян благодушный, —
И, взглядом следуя от веток-растерях,
В подолах листья пламени даривших,
До льдов, — двойной испытываешь страх
За вовремя отговоривших,
В тумане канувших на лодке, где весло —
Волшебный жезл участия в движенье, —
И если бы случайно повезло,
Каким бы стало постиженье?

Цветы не надобны сегодня февралю —
Капель вызванивает жалобно и хрупко,
И если я богов не прогневлю,
Какой окажешься, голубка?
Не той ли горлицей, что нынче в деревах
Стонала, горло надрывая,
Чтоб сердце вздрогнуло в разрозненных снегах,
Забилось, горе прозревая?
Иль той, летающей над пропастями дней,
Питомицею стаи,
Едва покажешься, что виделась ясней
Пора святая?

Не знаю, милая, — мне некого спросить —
Ночные сетованья кротки —
От счастия, пожалуй, не вкусить —
И нет ни лодки,
Ни льющейся по-прежнему воды,
Текучей, изначальной, —
И где оно, присутствие беды,
В игре печальной?
Там осень без участья в ворожбе
Ушла невольно —
И некому напомнить о себе,
И слишком больно.

14 февраля 1978 г.

* * *

Откуда бы музыке взяться опять?
Оттуда, откуда всегда
Внезапно умеет она возникать —
Не часто, а так, иногда.

Откуда бы ей нисходить, объясни?
Не надо, я знаю и так
На рейде разбухшие эти огни
И якоря двойственный знак.

И кто мне подскажет, откуда плывёт,
Неся паруса на весу,
В сиянье и мраке оркестр или флот,
Прощальную славя красу?

Не надо подсказок, — я слишком знаком
С таким, что другим не дано, —
И снова с её колдовским языком
И речь, и судьба заодно.

Мы спаяны с нею — и вот на плаву,
Меж почвой и сферой небес,
Я воздух вдыхаю, которым живу,
В котором пока не исчез.

Я ветер глотаю, пропахший тоской,
И взор устремляю к луне, —
И все корабли из пучины морской
Поднимутся разом ко мне.

И все, кто воскресли в солёной тиши
И вышли наверх из кают,
Стоят и во имя бессмертной души
Безмолвную песню поют.

И песня растёт и врывается в грудь,
Значенья и смысла полна, —
И вот раскрывается давняя суть
Звучанья на все времена.

1 сентября 1991 г.