Владимир ЗАГРЕБА / Париж /

«ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ»

Феликсу Тополянскому — анестезиологу‐реаниматору

Мы стали… кем стали, но как‐то устали…

Какой‐то невидимый женский голос предупредил:
— У вас ещё минут тридцать. Чаю?
— Да, пожалуйста.
С девятого этажа террасы клиники «Леонардо да Винчи»
парижские крыши раскрывали свои ладони. Слева — на восток,
одиннадцатый тянулся — вплоть до Пер‐Лашеза, метро «Гонку‐
ры» и, полоснувшей по серому ардуазному «полю» крыш, бле‐
стящей нитки канала Святого Мартина, который где‐то под
скульптурой гипсовой продавщицы‐мидинетки с корзинкой и
такими же гипсовыми васильками (около русского магазинчика
деликатесов «Изба» — огурцы малосольные, пельмени), нырял
к Бастилии, превращаясь в бульвар Richard Lenoir, удачливого
коммерсанта в 19‐ом, по текстилю. Справа, сзади открывалась
безумная панорама на Париж, которая сейчас под осенними
лучами «бабьего лета» выносила на суд случайного наблюдате‐
ля из «мужиковатой осени» все эти архитектурные точки «при‐
вязки» и запятые привязанностей.
Подрезанная русская буква «П» — арка «La Défеnse», cо
вбитыми в парижское небо деликатными (к небу? к нёбу?) не‐
боскрёбами, торчащая полоска «Триумфальной», напоминаю‐
щей о Эрихе‐Марии в Швейцарии и его «товарищах» (ремар‐
ка — Ремарка), трёхсотметровое «железо» Эйфеля, золотой
купол «Инвалидов», где на всё про всё… — их, восемнадцать,
шумящий, как улей, родной «завод» — Бобур, квадратная кры‐
ша (под греческое) — Биржи, перегруженный статуями наруж‐
ный купол «Оперы» (Прорвёмся, «оперà?»), и чуть дальше, со‐
всем справа, на холме, ужасный «Sacre coeur», так и не разру‐
шенный адвокатом Клемансо.
Он затянулся «Верблюдом», то есть «Кэмелом»… конечно
же, не помелом. Четверг. Его — двадцать четыре… и не выле‐
зая. До восьми вечера — консультации, и плюс с утра до вечера
и с вечера до утра — во весь голос орущие дамы, пытающиеся
дать этим граду и миру (а так же, сидящим тут же, у родильных
«станков»‐станов, бледным и потеющим на стульях спутникам)
полноценное, иногда французское потомство и, желательно,
чтобы без боли — поколение. Всегда без боли… и всегда «по‐
бедителей»! Этим‐то и занимается парижский анестезиолог,
в свободное от «колбасы и сыра» время. Пока относительно ти‐
хо, и эти сорок минут подвешенного безделья в анастезиологи‐
ческой комнатке отдыха — пятнадцать квадратных и заслужен‐
ных метров — каре, позволяли запихнуть в «дежурную» пасть
здоровый сухой и дежурный сэндвич с сыром и колбасой и по‐
глазеть на всю эту жизнь сверху, покрутить головой.
За восемь лет жизни в этом здании он уже как‐то привык,
приходя каждый день в семь утра (а раз в неделю даже и не
уходя), шаркать ногами об огромный входной коричневый ко‐
вёр, на котором местный да Винчи метнул, дал золотом под но‐
ги: «Клиника Леонардо таково же», дань великому живописцу,
который сбежал из Италии (мальчики — в отличие от Р. Полян‐
ского) и умер на гостеприимной французской земле, где‐то в Le
Close‐Lucé, под Амбуазом и боком, Его Величества, Франсуа 1‐го
и всем современникам, без исключения, которые с авеню сюда
стопы к ортопедам и хирургам заворачивают.
«Коврик», то есть девятиэтажное здание клиники, было за‐
жато между таким же красным пожаром дома — красного кир‐
пича не пожалели, где краски, каски, лестницы, брандспойты
напоминали всем, что где‐то ещё языки «лижут»… а с другой
стороны — таким же (начало двадцатого), в который, на пер‐
вый, влезла аптека, с мигающим почему‐то зелёным крестом,
который сверх этого «крестного»… хода накидывал время и
температуру на этой просторной, «картофельной» авеню (Пар‐
мантье — человека, который где‐то в Перу это самое пюрé от‐
копал), а также магазинчик всякого электронного и просто ба‐
рахла: будильники, зажигалки, авторучки, носки — пачками,
трусы — пачками, пачки — тачками, макет Эйфелевой — штуч‐
ный, свечи — свечками, подсвечники, часы и батарейки, пе‐
пельницы, лампы Алладина и даже одна трёхструнная бала‐
лайка, свезённые сюда со всего Третьего мира, чтобы обезу‐
мевшие от дороговизны миры: Второй и Первый, смогли по‐
лучить законно‐дешёвое удовольствие, а над ними: квартиры,
квартиры, квартиры со старыми грязными деревянными «пер‐
сианскими» жалюзи, за которыми скрывались не кровожадные
персы (он никогда не мог простить им Грибоеда), а затюканные
местными налогами и своей ментальностью, такие же францу‐
зы, жители столицы.
Медсестра Нелли, которая перевалила за возраст, просунула
в витриной отъехавшее окно руку с дымящимся в чашке чаем:
— Два куска?..
— Спасибо, Нелли… Вы ещё не обмелели (ну, в смысле, са‐
хара — не диабета)?
— А то, я могу…
— Ну, что вы… — весело пошутила давно «перевалившая»,
возрастом хватившая через край, — для вас хоть четыре…
Странно было на этом лёгком и тёплом сентябрьском ветру
смотреть вниз на эту парижскую суету. Тут же возникло какое‐то
лёгкое головокружение (от успехов?). Прямо как сто лет назад,
когда эти «проклятые» вопросы каждый день лезли в голову:
кто он? что? зачем? что он тут делает?.. ничего себе… на шести‐
десятом… Похоже, он ещё душевно не «откипел», если ещё
способен задавать себе такие идиотские… особенно тут, где
каждый камень никого не знает.
Внизу, 96‐ой (автобус), пыхнул, полыхнул каким‐то чёрным
облаком, смесью дизельной… А как же у них с СО2? С экологи‐
ей? С пульмонологией? Был любопытно наблюдать, как оно,
чёрное, ещё не дошло до «девятого», а только расплющившись
по «картошке», медленно поднималось к «седьмому», прямо
к роженицам. Напротив, лицом к лицу с «Леонардо», смотре‐
лась зелёной вывеской: «Лабомед». Её, «лабо‐слабо», и вывес‐
ку тоже, каждый день натощак штурмуют толпы граждàн 11‐го,
то есть на голодный (желудок) и на другие такие же органы.
Каждый, кто хочет (в лучшем случае!) узнать всё про свой холе‐
стерин, тестостерон, гемоглобин, окситоцин, беременность —
вставал голодным в неё, и поэтому, толкаясь, все хотели по‐
раньше «на иглу сесть», чтобы отвязаться и позавтракать: го‐
лодный сытому — на ней не товарищ. Тем более что тут, на пе‐
рекрестье, внизу авеню Пармантье‐рю Жан‐Пьер Тибо — осо‐
бенно раздражали две кондитерских и одна пиццерия «Ве‐
неция», шесть кафе — два арабских — по названиям улиц, на
которой они стоят‐кофеварят, и четыре исконных, французских,
с умеренными претензиями: «Голубой фонтан», «Три голова‐
стика», «Кафе другое» и (пожалуйста, не поверите, люди рус‐
ские) «Прав Да», нет, правда, умереть‐уснуть, которое к этому
и прислушалось, перекинулось через два месяца после своего
открытия.
Рядом с «лаб‐слабом», в соседнем полукруглом здании,
напротив этого электронного барахла, располагались кабине‐
ты для консультаций хирургов‐ортопедов, которые по кос‐
тям… Благодаря молодому и способному эскулапу (иногда и
Прав Да — в лапу) полный протез колена — всего за сорок
пять (минут), от разреза до разреза, от колена до колена,
а уж так, по мелочи — артроскопия — «смотри в сустав!» — все‐
го четверть (часа)… Но зато — восемнадцать операций каждый
день, правда, два раза в неделю. Слава польского красавца —
еврея‐хирурга «соломинки» (по‐польски — Сломки) перепол‐
зала через административные барьеры в другие парижские
районы, и с восьми утра до восьми вечера его консультации
были забиты «под завязку», под записку, (под расписку?)
именно поэтому пять анестезиологов клиники не вылезали из
леонардового «кадра», что в данном случае означало, из этих
четырёх стен.
Справа, рядом, вдруг фыркнул мотор. И он увидел пожар‐
ную «ла скалу», которая жирафом вытягивала свою шею из
алюминия жилы, пытаясь своими ступеньками дотянуться до
девятого. На перекладине уже блестела каска с гербом Парижа,
почти как у «Варяга»: «Течёт, но не — тонет», кто‐то уже лез…
Ах, да, каждый четверг эти соседи тут «греют моторы»
и «оживляют» свою матчасть, чтобы не заржавела. Железо уг‐
рожающе раскачивалось, сверкая перилами. Он взглянул на ча‐
сы. До консультации оставалось минут двадцать.
Их было пятеро. Четверо мужчин в помятом возрасте, но
всё‐таки в одном возрастном «разбросе» — лет пять‐шесть,
и одна дама совсем без разброса и, похоже, без возраста. Не
замужем, невесёлая, но лет на десять помоложе. Сюда, на
«Пармантье», ребята стянулись со всех частей света: один — из
одной шестой, другой — из французской, третий — из Бретании
и четвёртый — из Парижа, а дама, по его мнению, была из Эль‐
заса, судя по энтузиазму, который она проявляла, когда расска‐
зывала коллегам про «Рислинг» и «Куглов».
«Помятые» реанимацией врачи‐мужики были колоритны и
калорийны. Самым близким к нему по духу в этой «команде»
был Феликс Тополянский — «Топи», который изъяснялся строго
научно и всё знал про всё… Его любимая фраза была взята из
какого‐то трактата по сексологии Ивонн К. Фулберт: «Никогда
не оставайтесь ночевать у своих любовниц. Это невинное жела‐
ние может сломать «тягу»… и разладить весь этот хрупкий ме‐
ханизм желания так, что вы сами дадите её». Странно, к чему
бы это?.. Он появился в «Леонардо» из Сомюра, где‐то около
Анжу (глупая туристская песня про мадам), где был самый
большой танковый музей Франции, знаменитая сомюрская ка‐
валерийская школа «Чёрный квадрат» и знаменитые вина Луа‐
ры, так что, на этих трёх точках опоры он и стоял. У него в Со‐
мюре — огромный дом на самом берегу Луары, которая только
блестит на солнце, а на самом деле нет от неё никакого «транс‐
портного» толку, один пейзаж. Только на отдельных участках
можно ходить на плоскодонках, а так только для виноградных
лоз… В его доме с колоннами, который он купил в кредит лет
сорок тому у какой‐то своей любовницы (ах, вот почему — Фул‐
брайт!), и где сто пятьдесят — тоже тому, останавливался на па‐
ру ночей Бальзак. Для удовольствия и тоже за «парой копеек»,
и тоже в кредит (запись в книге владельцев), но быстро смылся.
И всё‐таки, сомюрский муниципалитет прицепил белую от
мрамора доску: «Оноре — когда‐то… провёл здесь две ночи —
тогда‐то…».
— Я думаю, его никто так и не увидел «в очи»… — добавил
Топи, — Муж внезапно вернулся к ночи. Она ему, (Б), в окно
нижнее — одежду верхнюю и, закусив губу, простонала: «Уно‐
си!». Тот еле ноги отвёз. Пришлось быстро смываться.
А у самого Топи раньше тоже жизнь складывалась тут… не
совсем. Не всегда из его дома смывались «бальзàки» и доски,
об этом… на стенах. Пришлось и самому пару раз уносить.
Родители — польские евреи. В 42‐ом правительство Виши
(как здесь говорить принято) подало к «Gare de l’Est» — поез‐
дов для скота — на восемьдесят тысяч, и французские евреи по
шпалам… прямо в Освенцим, так что от большой польской се‐
мьи Топи только дым отечества остался. Мальчика Феликса
удалось переправить в «свободную» зону. Её пограничная ли‐
ния полоснула всю Францию по «животу», от Виши до Бордо:
выше — немцы, ниже — Виши. Какой‐то французский фермер,
у которого своих хватало, по полкам — шестеро, выдохнул на
тракторе по А. Галичу: «Ладно уж, прокормим, окаянного…».
Так еврейский мальчик Феликс превратился в крестьянского
сына полка — Франсиса. Потом, когда все уже не вернулись
и прошло лет тридцать с лишним, счастливчик Топи, после мно‐
гих перипетий, стал врачом, тонким умным человеком, и, как
коренной зуб в десну, тремя мощными корнями: еврейскими,
польскими, французскими, куда‐то в эту землю ушёл, вцепился,
врос, но не вырос. Так и остался, душевно, еврейским юношей‐
идеалистом. Всё верил в «Бунд».
Ну, и что же теперь делать со всем этим?.. Работать анесте‐
зиологом.
Второй, «подержанный», в возрасте, который смотрел сей‐
час на выхлопные газы городского (автобуса)… что про него
сказать, когда он всё пишет. Читайте.
Третий, красавец‐бретонец, пришёл сюда откуда‐то из Руа‐
на, где он работал анестезиологом в какой‐то университетской
клинике. Там Патрик Лестрат набил морду своему начальнику
за то, что тот усиленно потрогал женские бёдра медсестры Кас‐
сиопеи, которые временно ему, Лестрату, принадлежали. При‐
шлось уволиться из госпиталя и начать работу в частном секто‐
ре, что «Леонардо» из себя и представлял. Патрик был весёлым
и незастенчивым, обожал баб и авто. Его старый «Ситроен»‐15,
который все знают по фильмам Габена — свидетель, сколько
же он их перевидал… у «резины» спросите. Но тут его судьба
и повязала. Начались вдруг боли слева, в могучей грудной, там,
где сердце. Но и тут ловелас выпутался… Думали, конец ему
и «Ситроену» тоже, но через правую и бёдерную артерию пла‐
стмассовый зонд с упругими кольцами добрался до сужения и
прямо в левую переднюю коронарную (и тоже артерию), их за‐
садил. Исчезли боли, таблетки, но не женщины. Медсёстры
с первого и второго (этажей) были частыми гостями этих «квад‐
ратных», проверяли с Лестратом нагрузки и перегрузки. На себя
принимали, на грудь. Много чего видели эти стены и малень‐
кий столик с телевизором «Нежность».
Четвёртый из этой «с приветом» команды был среднего
роста, 167 сантиметров, симпатичный Шарль Ингвер… Он вме‐
сте с Лестратом лет двадцать в частной клинике на Пляс Пигаль
«отплясал». Радости было много, и каждая проститутка этого
симпатичного района у Moulin Rouge — их в лицо, а они их то‐
же, но не в лицо, а профессионально… В общем, лет двадцать
приёмный покой там не знал, как и они, покоя.
Пятой была Катрина Экс, некрасивая, замкнутая и молодая,
и на помятом мужском фоне этой «спасательной» команды её
замкнутость была странна, как и сторона эта, но не шокировала.
Она, кажется, доживала‐дожёвывала свою последнюю сексу‐
альную весну. А вот с красотой всё‐таки неувязочка — всегда
приятно перед тем, как взять ключи там у Святого Поля, увидеть
в последний раз тут черты женские, чертям приятные… Не
судьба. Такая работа, никогда не знаешь… Но и то верно, что
ведь не каждая клиника — бордель, хотя это и придаёт… но не
всегда.
К этому океану французского вдруг стали пробиваться рус‐
ские «ручейки». Сначала на какой‐то улочке: «Rue 3 bornes» в
какой‐то дыре появился магазинчик «Русская книга». Владелец
был откуда‐то из Литвы, и как во времена его «совковской при‐
надлежности», вдруг на столе его салона, среди сотен когда‐то
прочитанных ненужных никому книг и нескольких сотен ви‐
давших виды видеокассет появилась шахматная доска. По‐
том — бутылка водки «Столичная». Эта «периферийная» Россия
начисто отказывалась перенимать чужие привычки: как жили,
так и жить будем… Потом появились несколько завсегдатаев,
тоже любителей «Е2‐Е4» с знакомыми нетрезвыми, отрезан‐
ными от всего водкой лицами. Он часто проскакивал эту витри‐
ну и видел часто разгорячённых Спасским и «Спасскими воро‐
тами‐отворотами» лица — похоже, у них опять «гудело».
Потом неожиданно сменили директора «Леонардо». После
уверенного в себе месьё Пьера Симпа, который ввёл в опера‐
ционную по костям для рекламы два мощных спортивных
«БМВ», этот новый месьё Виктор Наливко был по «проискаже‐
нию» русским. Тонкое лицо, благожелательный и благонадёж‐
ный взгляд, симпатичная манера слушать собеседника (и вра‐
чей тоже), принесли ему за короткое время успех и некоторое
уважение. Он не вводил в ортопедические операционные мо‐
тоциклы различной мощности, но тоже, как и предыдущий, был
силён в «лошадиных». В свободное от «скальпелей» время он
просто каждый week‐end летал сам на двухмоторном самолёте
«Мilady» (полуледи, милочка) из Toussus‐le‐Noble, мотался как
пилот‐любитель по всей Франции и ближне‐среднему зарубе‐
жью. Если добавить к этому, что он был двойным чемпионом её
по фехтованию, то им мог бы гордиться сам д’Артаньян (с Ато‐
сом и Портосом), который на самом деле был зануда и совсем
не такой, как в «Трёх», и умер где‐то в Голландии. Тем более
что он (наш Наливко) тренировался два раза в неделю в един‐
ственном фехтовальном клубе Парижа, напротив соборов Па‐
рижской и Полицейской Богоматерей, на Сан‐Луи, где, говорят
злые языки сегодня, вы, зануда, закололи троих, лично. Там
ещё есть одна особенность, этот клуб Вашего имени, отметает
всё оружие электрическое и, как и раньше, дерутся на «живом»
и на «железе», но всё‐таки в защитных жилетах. Так что, крас‐
неть за этого Виктора Налейко, директора «Леонардо да Вин‐
чи», было некому, разве что юным мадемуазелям, которые от
удовольствия… когда к нему приближались.
Правда, на его «клиническом» солнце тоже были какие‐то
пятна… В недавнюю бытность, перед «Леонардо», он уже ко‐
мандовал крупнейшим универмагом «Carrefour». И этот «пере‐
крёсток» был размером в пол одиннадцатого (района). Но по‐
чему‐то его бросили «на медицину»… которая только выиграла
от этого, не говоря уже про пилотов и фехтовальщиков, в отли‐
чие от покупателей «Carrefour»‐а.
Третьей и совершенно неожиданной «русской» бомбой на
этом перекрестье у перекрёстка оказался русский ресторан, по
ликбезу, который втиснулся между двумя кафе «Кафе другое» и
«Голубой фонтан». Нет, правда, «Прав Да». Феликс тогда влетел
в операционную. В плече у кого‐то в этот момент бешено вра‐
щалась фреза, создавая вольтову дугу, напоминающую ту, в Пи‐
тере, на Расстанной, когда варили в траншеях рельсы, под по‐
чему‐то стоящим на них трамваем.
— Будем изучать «Веничку»!
— Ты, что… того?
— Да, нет… В двух шагах… твоя «Прав Да» открылась. Я сам
меню видел… Одни — Нобели!
— Ты шутишь, дядя?
— Завтра — эндоскопия, раньше кончим. Пойдём в «Да»?
— Если рано. Да ты садись, Феликс, в ногах «Прав Ды»
нет — и он подтолкнул ногой белое медседалище на четырёх
колёсах.
— О чём вы, ребята? — Даниэль, плечевой и заплечный хи‐
рург, оторвался от операционного поля, поддержать разговор и
чуть‐чуть расслабиться.
— Да, о том, что правды — нет.
— Тоже мне открытие. Да, её нет нигде, месьё….
А на рю Жан‐Пьер Тибо, в доме номер 57, назавтра она
была…
Действительно, вывеска кричала белым — «Прав», и затем
красное наваливалось — «Да». Музыка грохотала не Володей
Высоцким, а итальянским Адриано Челентано образца шесть‐
десят второго. Молодой и сексапильный Андрей «пилил» сек‐
сом и требовал от итальянских женщин «24‐тысячный поце‐
луй», а тут… даже с одним — сложности… И ему давали, да ещё
как… Они сели с Топи за крайний столик и осмотрелись. По сте‐
нам были развешены эпохальные страницы газеты «Правда»
под стёклами и в тяжёлых, как и эпохи, рамах. Памятные, помя‐
тые (поддатые?): «Позор Пастернаку!» (читай — надзор!), Хрущ
с угрожающим чёрным ботинком, Гагарин, Пи‐пи‐пи‐«Спутник»,
обалдевший мир с транзисторами у уха, Брежнев — в мунди‐
ре — медали и ордена от пуза и до него, высылка Солженицы‐
на, парадный «вход» в Кабул…
— О, загадочная русская душа! — подкинул Топи, — я все‐
гда брежу ею.
— Ты ж понимаешь, — усмехнулся собеседник.
И всё под стеклом и на той «безымянной» высоте, чтоб ка‐
ждый мог посмотреть, почитать, окунуться в российские прав‐
дивые регалии‐регулы. На медной стойке стоял огромный мед‐
ный самовар, а сзади на стене висел огромный «гривенник» —
герб шара земного, опутанный шестнадцатью лентами союзных
республик в венке из колосьев — ешь от пуза, пшено американ‐
ское. Два листа почему‐то были посвящены Андропову и один
Громыко. А рядом с «гривенником» примостился запрещённый
портрет Сталина работы кубиста‐испанца, пятьдесят третьего,
не в кубе, а в чёрном почти траурном квадрате с золотом.
— Смотри, как «рябого» заделал…
— Эту герань‐«гернику» коммунисты ему не простили. Хо‐
тели партбилет забрать. Отстояли левые. Всё‐таки, голубь… —
заметил Топи.
— Его сейчас в Drouot, за шестьсот…
— Кого? Он же помер, на девяностом… Голубя?
— Да, нет… его партбилет.
— Он, съезжая, его консьержке — на память…
— На всех консьержек не хватит…
Столики, лукаво расставленные по всему зальцу, могли с
удовольствием рассадить человек двадцать пять. За стойкой
бармен в золотых очках профессора читал толстенную книгу.
Поваренную? Проваренную? Проверенную? Капитал? Адриано
теперь сменило вдруг «Полюшко, поле…» Самое время зака‐
зать, что в рот положить… «Очки» отложили гросбух и двину‐
лись к столику.
— Месьё, меню?
— Конечно. А у вас хорошо, — подкинул, чтобы поддержать
(разговор) Топи.
— Только открылись, — с гордостью заметил, то ли владе‐
лец, то ли «на поруках», то ли порученец‐заместитель.
— Это — ваше?
— Это — наше… Прошу.
Две тяжёлые, обшитые настоящей кожей, папки, на кото‐
рых был вытеснен‐втеснён, слава Богу, не символ КГБ — щит,
который — и меч, а только «серп и молот» (и за это спасибо),
поменяли руки. Меню было абсолютно обалденным, казалось,
кто‐то умело советовал держать вилку и нож, как серп и молот.
Сверху шло вязью: «Литературные обеды», не «и».
— Вы русский? — спросил коллега Топи, который в своё
время знал наизусть весь этот бред настенный.
— Французский, но я из «Лумумбы», а капиталы — рус‐
ские…
— Ага! Понятно…
— А у вас клиентов много? — поддержал Топи, кокетливо
покрутив вокруг головой.
— Ну, что вы. Мы только открылись. Вы в первой «десятке».
— А почему газеты?
— Обожаю информацию. «Информация — это коммуника‐
ция!» — назидательно заметил очкастый, как лектор в парт‐
школе.
— А дези (информация)?
— Ну, это одно и тоже. Простите, я сейчас, — и он кинулся к
окошку, в котором шевелился кто‐то в белом.
— Переведи, — сказал Топи, — прямо какой‐то съезд ваших
(писателей)…
Его приятель открыл свой тяжёлый «серп и молот» и опять
обалдел: мясной салат с рыжиками «И. Бродский». Странно
знать человека, а потом, через двадцать пять, вилкой в салат
его имени. Котлеты с поджаренной по‐парижски картошкой и
солёными огурчиками, в соусе шестнадцатого района и с при‐
правой «Н. Боков» переносились значительно спокойнее. Ибо
собирающейся запихнуть всё это… лично его не знал, разве,
что — «Ваню Чмотанова», в электричках, где лязгают ритмично
компостеры. Он бы на их месте дал: «Ввели, наконец, Ваню
Чмотанова… Чудесный экземпляр, — громко прошипел про‐
фессор Сухин. На редкость, на редкость, — согласился доктор
Лунц. Самородок — поддакнул живоисец Трезоркин» («Смута
новейшего времени»). Пиво «В. Батшев» — по‐писательски без‐
граничное, заграничное… тёмное, дрожжевое и пшеничное…
Однако. Тоже — не знал он про этого автора… в смысле, про
пшеничное, по его мнению, это был автор триллеров. Точно,
«Сети шпионажа»… точно, название как у Отцепа‐прицепа. Ну,
вот и встретились… Из знакомых «шапочно», то есть, постра‐
нично, глаз анестезиолога зацепил ещё два «Ю». «Рука Юза» —
сардельки с гречневой кашей с маслом полусолёным «Прези‐
дент», с беарнским, почему‐то, соусом. Автора отгадать здесь
было совсем не трудно… Рука руку моет… Он всегда скользил
«юзом» и наизусть по «Руке», а уж «Кенгуру» — так уж само со‐
бой — «вверх ногами». И тут уж «рыбец» из кожи выскочил,
выплыл, вернее писатель С. Юреньен, в рыбной главе. Про С.
Юреньена он тоже ничего не слышал. Только один раз какую‐то
передачу по «Свободе», где он вёл цикл «Поверх барьеров», ну,
как же это… Ах, да: «Роза Горн уже не пионерка…». Противно
визжать, но с трудом: «Ах!» — сдержал. Три дня ахал. А тут, в
меню этом, она называлась у очкарика «Окунь Басс» (может
босс, небось?), антарктический, с мыса Горн!.. Э, ба… Так вот,
почему — Розочка…
Топи хлопнул кожей:
— Всё… не могу… бери, что хочешь… голова кругом.
Подскочил «златоглазый», то есть в «очках»:
— Так что заказываем?
— Пожалуйста, 3‐«Б» и 2‐«Ю»…
— Шифруете?
— Привычка.
— А‐а‐а… Ну, это слабо, расшифровка: Бродский, Батшев,
Боков… А на «Ю» — конечно же, «Рука» в «окунь».
— Да, ещё «Батшева» добавьте…
— О’кей. Мерси! А в каждом блюде — сюрприз… Вы не по‐
жалеете…
Странный гарсон пошёл к окну, где метались в белом, а То‐
пи наклонился к коллеге:
— Когда жую, люблю сюрпризы…
Минут через двадцать началось. Очкастый шёл под тяжё‐
лый марш, за ним какой‐то лысый. На вытянутых руках они не‐
сли тарелки с дарами не волхвов, а Волхова. «Полюшко»… уже
заткнулось и под настоящего Сергея Михалкова, не поверите,
«Союз нерушимый, республик свободных…» рванул из дина‐
миков. Только Двуглавого не хватает и двугривенного…
— Во, дают, — протянул Топи, совсем забыв про «кесарево
сечение», что у него на потом и на… четвёртое, сегодня, в опе‐
рационной программе, после двух. Самое любопытное, что
действительно в каждом блюде было воткнуто по флажку с ки‐
риллицей. В мясном салате имени поэта нашлись четыре строч‐
ки из «ZK»‐а (дамочке посвящение), шестьдесят второго… ле‐
нинградские.

Над холодной водой
автоматчик притих,
А душа не кричит во весь голос.
Лишь во славу бессилия
Этих двоих
Завывает осенняя голость.

На двух бутылках пива «В. Батшев» на золотых наклейках,
одна из которых прилепилась вкось, было отпечатано: «Работа
у шпионов одинакова, обычно говорил Зворкин — куда‐то по‐
ехать, кого‐то увидеть, что‐то взять, кому‐то передать. Вот и вся
наша работа…» В. Батшев. «Сети шпионажа».
Ну, и дают!
А рядом, Боже мой, вторая…
«Рыжий кот, именно кот, а не кошка. Большого рыжего кота
размером с собаку я буду водить на поводке, рыжего, а не чёр‐
ного, рыжего, а не полосатого кота буду таскать на поводке
моего рыжего, чтобы окрестные собаки завидовали и боялись
моего рыжего». «Мой парижский дядюшка». В. Батшев. Изд.
«Франк‐Тирёр», 2009, Нью‐Йорк.
Как пульсирует.
На «Н. Бокове» — то есть, в котлете с картошкой (в коро‐
левском соусе из Беарна, разумеется), флажок с цитатой Коли
почему‐то не из «похождения Вани Чмотанова», а из «На восток
от Парижа»:
«Иван решил, что её зовут Матильда. Лицо молодой жен‐
щины пребывало в тени, а когда открывалась задвижка, белый
лучик света вырывал на мгновение руку, щёку, лоб».
— У вас всегда такие задвижки? — с изумлением спросил
Топи, уплетая тарелку «Н. Боков».
— Да, кто его… я тут впервые, как и ты… «задвинул», — от‐
ветил коллега.
— Нет, ты мне его переведи, — подцепил Топи новый фла‐
жок‐цитату. И он стал резать, ножо‐серпом пухлую сардельку,
которая, как он сказал, напоминала ему лагерь еврейских скау‐
тов‐пионеров, где‐то в конце шестидесятых, под Лионом. На
подцепленном в гречневой каше флажке была «Рука Юза», но
выдержка почему‐то была из брюхатого «Кенгуру»:
«Коля, ну, их. На хрен эти вопросы. Перейдём к слушанию
сторон. На следующий день после лекции о международном
положении выступил прокурор.
— Дорогие товарищи судьи!
— Дорогие товарищи!
— Да‐ра‐гой подсудимый!
— Вот уже несколько дней нам с вами трудно переоценить,
что здесь происходит»… («Писатель‐издатель», 1988, Мидлтаун,
стр. 66).
— Volo, а что такое «Да‐ра‐гой подсудимый?» — спросил
Топи задумчиво.
— Это подсудимый, к которому вождь обращается.
— А он часто к ним? — и он хлебнул большой глоток «В. Ба‐
та». Хорошо, пшеничное!
— Да не пшеничное, писатель!
— Да каждый день… пулей.
— Пулей? Тогда, конечно — «да‐ра‐гой!» — усмехнулся Топи.
— Давай, последнее… Топи рассматривал цитату, воткну‐
тую в голову, в фиг знает откуда приплывшего басс‐окуня.
— Можно есть, а так ничего особенного… Неужели это жу‐
ют «динамитчики»?
— Подожди, прочитаю.
А его коллега тоже глотнув «сливки»‐пиво (во всех
смыслàх?) Франкфурта‐ам‐Майна — Ам!.. Очки в красной опра‐
ве встрепенулись:
«Однажды в Париже, пытаясь оторваться от преследующей
меня машины, я свернул в переулок, который оказался одним
из местных «culsaс»‐oв. Я едва успел нажать на тормоза, уви‐
дев, что летит на меня глухая стена, фары освещали граффити,
выполненное на ней должно быть каким‐то ироничным амери‐
канцем, бродящим по свободному миру с кистью и ведром
краски «Life is a plot».
— Жизнь есть сюжет! — с удовольствием блеснул англий‐
ским Топи.
«Потом фары разбились в дребезги, но врезались мне в
мозг, и я понимаю писателей, уносящих ноги из бессюжетной
этой реальности. Конфликт у нас у всех один — с небытиём, но
от сюжетов здесь остались уже только кульминации. Пароксиз‐
мы одни в этой ночи. Оргазмы. Магнитные вспышки. Обморо‐
ки. Предпочитаю. Вольный стрелок».
Volo задумался. Соснул своего «В. Бата». Ух, хорош.
— Да, круто у вас тут, — сказал Топи. Только я не очень со‐
гласен с «Вольным», по мне «La mort est aussi!», кому как не
нам с тобой понять — С.Ю. У меня через двадцать минут протез,
98‐и… под местной, может, вытянем, а может, «отбросит»…
Тут подлетел этот, в оправе опричник — в золотой приправе:
— Как вам у нас тут, уютно?
Сверху полился какой‐то русский военный полётный марш:
«Всё выше, и выше, и выше…», который, как оказалось позже,
был немецким и тоже сворованным, но всё‐таки, лётным‐
перелётным…
— Спасибо, действительно славно, — вынимая кредитную
карту «Виза», — а русская литература… валит с ног, особенно
«В. Батшев».
— А идея с цитатами — обалдеть. А кто вдохновитель?
Подборка писателей и цитат оставляет неизгладимое…
— С удовольствием. Этот лысый, что нёс за мной тарелки,
наш повар, он до «кастрюлей» был доктором по «Бесам»… —
Евгений Ступенсон.
После обеда этого в голове вертелась только одна фраза —
противовес «Серёже» и его антарктическому «окуню»:
«Смерть — это сюжет тоже!».
И никому в одиннадцатом города Парижа не нужна была
эта «Прав Да» литературы русской. Кафе вместе с периодикой
прогорело и погорело (чтобы не сказать, прогоревало) через
два месяца.
А всё‐таки, не всё даром: «Роза Горн — уже не пионерка…»,
«В. Батшев» — не горчил, и 98‐летняя дама оклемалась после
тяжёлой анестезии, а это уже другой сюжет.
Всё это правдиво‐съедобно‐литературное проплыло перед
глазами минут за десять, осталось ещё пятнадцать… на всё про
всё. За это время нужно было проскочить семь этажей, вернее,
на каждом — задержаться. И всё с этим идиотским вопросом:
«Ну, как дела?». Надеясь, что на это вопрос последует ответ:
«Контора пишет»… (то, что и делает сейчас автор), то есть всё
o’key, если бы… В общем, Орфей спускается в ад… в каком‐то,
только «М» — от слова морфин — Морфей, долозал, фентанил,
а во вторых, в ад… дай Бог, чтобы сегодня — «не», перенесите
на завтра — Топин день плюс ночь. Каждый здесь «отдувается»
в одиночку. И он проник в окно левой (ногой)… левой, левой,
левой!
9 этаж
— Спасибо, Нелли! — он поставил на стол вымытую чашку.
— У вас все дома?
— Нет, ещё двое в зале «отдыха». А «зубы» — все верну‐
лись, не кровят, — улыбнулась перезрелая Нелли.
Это про стоматологических больных, которые совсем здо‐
ровые. У них просто «зубы мудрости» дают Маху и Авенариусу.
Да и зачем они им, когда последнего нету. И в пять вечера все
по домам и по дамам.
8 этаж
Он проскочил не оглядываясь… Сердце, тебе не хочется по‐
коя… Кардиология — не наше.
7 этаж
А вот это этаж — гараж плача. За всё заплачено. На всё…
Отделение женское, чтобы не сказать родильное, ибо теперь
здесь руководят не только акушерки, но и по сексуальному
равноправию — молодые «повивальные люди»‐акушеры, ко‐
торые всё равно называются официально и мудро, по‐
женски — «unesage‐femme». А сказать надо. Спецдевицы тут,
которые это делают днём и ночью во все дни недели, кроме
четверга, были симпатичны, компетентны, кокетливы и моло‐
ды, и с ними приятно было провести даже «адовый» роддень, а
тем более ночь, так как в этом «королевстве» родосмешения и
гормонов — окситоцина (основной женский гормон), который
этого, не побоимся слова, здесь всему голова — (головка?),
только на них, на этих энтузиасток «плаценты», и можно было
положиться (хорошо бы в прямом) не только во время нор‐
мальных родов, но и патологических, когда счёт идёт на минуты
и смерть плода и роженицы — сюжет не для романа, а самой
что ни на есть реальной и банальной тюрьмы «Здоровье». К
сожалению, каждый четверг, в его «24», а не в таких же тысячах
(поцелуев — название знаменитой рок‐песни Адриано Челен‐
тано), в этот день, и особенно ночью, работали грузные, пожи‐
лые, ничего не хотящие, подвигающиеся к пенсии акушерки,
которые уже почти всё своё и чужое отродили и ждали только
«мёртвого» часа, чтобы завалиться в коридоре на раскладушку,
свалить с работы пораньше, уйти на пенсию. После часа ночи
это «акушерово воинство» было самым опасным и сонным по‐
мощником. Кроме того, эти дамы, давно получившие диплом,
были значительно хуже дневных «газелей», и значит, опасность
их полусонных действий в критические минуты была серьёзной.
Он просунул голову в проём двери:
— Как дела, Барбара?
С этой красоткой он всегда хотел рожать. Бойкая, красивая,
насмешливая, авантюристка (три месяца моталась по Австра‐
лии — официанткой со своим бугаём, и вдруг вернулась на
«Пармантье»), акушерка по крови, высунулась из первого «ра‐
бочего» зала, где что‐то постанывало:
— Всё чудесно. Две уже… Две — «работают»… Ничего не‐
предвиденного, Бубу…
Работать — не рожать, рожать — не работать! Особенно
под перидуральной анестезией, когда болей нет просто по оп‐
ределению… одно удовольствие. Вот уж действительно: «Роза
Горн уже не пионерка»… Когда он работал в клинике «Fontеnаy
aux roses», у знаменитого королевского парка «Sceaux», там, где
жили Синявские, и где Н. Боков, грёб и «топил» свой «Ковчег»,
то однажды под местной анестезией, которую он «устроил»
кому‐то для «кесарева», он увидел такую картину — (конец све‐
та, а может его начало?): оперирующий гинеколог с хорошо по‐
ставленным голосом (основное качество для узкого Листа‐
специалиста) и лежащая на операционном (столе) разрезанная
поперёк (чтобы шов не был напоказ) пациентка (класс‐
Калласс — певица из Калифорнии Sylvia Breton — и где он её
только откопал) пели во время операции «во весь голос» — ду‐
этом, что‐то из Верди. Здесь, у нашего «итальянца»‐коврика
публика была попроще, и не часто в операционных можно ус‐
лышать дуэт из «Simon Boccanegra» (только разве — мотоциклы
увидеть), но наркотики, засаженные в пластмассовый катетер,
всё же делали своё дело. И количество «наследников» в один‐
надцатом районе и по всему городу продолжало расти.
6 этаж
Он проскочил, как и восьмой. Закрыт на переучёт. Ну, и слава
Богу!
В операционных, где всё повязано, и часто (как в танке и
родильных отделениях) всё зависит от слаженных действий ко‐
манды, он часто обращался, чтобы снизить напряжение, к мед‐
персоналу (особенно женскому) нестандартным образом:
— Бубу, ларингоскоп!
Это полуироническое, полушутливое, полу‐ласковое обра‐
щение прилепилось к нему, да так, что теперь персонал весь
этот часто называл его не по имении, положению и отчеству, а
так — в два слога: «бу‐бу», а сколько же в них, этих «бубнах»,
славности и человечности.
5 этаж
Ортопедический день‐бум был в самом разгаре. Три проте‐
за колена, две внутренние «крестовые» связки того же суста‐
ва — имени, шестнадцать артроскопий, помноженных на ско‐
рость перемещения каталок и отсутствие «пробок» в двух
хромоногих лифтах и на этажах, создавали атмосферу напря‐
жённой суеты, дневного столпотворения. Опять завис идиот‐
ский (саввà)…
— Patе, comment ça va ?
Патриция, уже не девочка и ещё не пионерка:
— Са, gaze, Boubou!
Красивая грудь выпорхнула вдруг из‐под зелёного хлопка
дежурной пижамы.
— Ils ont fini?
— Il en reste deux !
— A toute!..
4 и 3 этажи
Два этажа хирургии. Почти все операции — вслепую, то есть
взрячую — не открывая живота. Эндоскопически. Перископ — в
пупок, и — в телевизор. Только руки хирурга меняют углы, по‐
зволяя телевизионной камере и изображению гулять внутри,
как подводная лодка, вскрывая, освещая и обходя все эти здо‐
ровые и больные «рифы» и зоны. Вот уж, действительно, теле‐
нутро — утро. Но иногда, всё‐таки, и по старинке… — вруко‐
пашную:
— Скальпель! Пеан! (сосудистый зажим).
А десять автоматических швов… клипов — шьют и клепают
: «край в край», «край в бок», «бок в бок», «бок в край»… «ле‐
вый край, правый край, — не зевай»… в общем, бескрайняя
хирургия, которая давно уже была определена точной русской
поговоркой, обращённой к хирургу‐эндоскописту: «без ножа
зарезал». Медсестра Ани сидела за своим пультом и чистила
ноготки. Увидев его выходящим из лифта, она тут же отложила
средневековое «орудие» — пилочку — и приветливо улыбну‐
лась:
— Чаю?
— Не мешало бы, но…
— Консультации?
— Они… родимая.
У «ноготков» был муж — коготок и, как говорили в коридо‐
рах, начальник полиции. Осторожность тут не помешает,
а, впрочем, зачем?
— Андрэ уже всё сделал…
— Не сомневаюсь…
Андре Пастелла, молодой (здесь все молодые — до ста…)
сорока трёхлетний уролог, который и в теннис, и в другие
негласные согласные, был симпатичным ловеласом, и у него
были все основания бояться родственников — «коготков‐
колготок» — из‐за «ноготков», он уже завершил свой обход на
сегодня — обошёл своих утренних «жертв»‐пациентов, а также
«не»… не обошёл вниманием (судя по её обольстительной
улыбке) свою «полицейскую» «савву» — Анечку. Похоже, сча‐
стью здесь тоже было, к счастью, уже нечего делать.

Между 2 и 1, в узком переходе…

Осталась ещё пара… Хлопнув дверью, он стал спускаться на
первый. На переходе он столкнулся с Ивом, вальяжным хирур‐
гом‐офтальмологом, с лысиной, отцом десяти (sic!) — детей.
Вперёд смотрит. Сегодня его «хрустальный» час‐конвейер, что‐
бы не сказать «хрусталиковый», и уж тем более, Хрусталёвый,
уже пробил. Он заваливал два раза в неделю клинику амбула‐
торными больными: утром — вошёл слепой, вернулся домой
вечером — вперёдсмотрящим — в телевизор — зрячим. Чуде‐
са. Да и каждый хрусталик тут — на вес — навес золота.
— Ив, уже?
— Как по маслу…
— И «бровь», и «глаз»?
— И то и другое.
— И все видят?
— Когда попросишь.
— А с кем?
— С Топи.
— Сколько за утро?
— Восемнадцать.
— Не много ли? Надорвёшься…
— Лучше — надо(рваться), чем… — недо!
— А как твой «полк»?
— На подступах к фронту.
— Ну, «полковник», я полетел…

1 этаж

Дверь скрипнула на первом. Налево — главный блок, на‐
право — вспомогательный. В первом — 6 операционных, во
втором — 2, для эндоскопий: фибро‐ колотруб, которые «гуля‐
ют» романтически — по пищеварительным дорогам‐трактам.
Шестнадцать гастроэнтерологов, после консультаций в своих
частных кабинетах, на «теле», на деле и по телеку проверяют
глазом свои диагнозы. В день по тридцать и по сорок. Сегодня
ему повезло. Двое — и оба его приятели: Шарль Тажеш и кор‐
сиканец Тони Андреани ловко загоняли в глотки и куда угодно
гибкое японское оптическое железо — стерильные фибро‐
и колоскопы. Из первой операционной колоскопом выплыло
унылое лицо Экс.
— Привет, Экс!
— Привет! — сморщенная гримаска этой рано отцветшей
девушки указывала на то, что дальше «привета» идти не нужно.
Вот уж действительно — экс‐секс. А может, только экс? Из вто‐
рого зала вылез «ситроён»‐Патрик, ну, тот, не дебильный,
в любви обильный — с этого не демобилизованный, у которого
повсюду рессоры, чтобы жилось легче — без ссоры, когда во‐
круг медсестрички‐истерички…
— Салют, Бубу!
— Привет, бандит!
Он заглянул в первый, к Тажежу. Его приятель Шарль смот‐
рел в огромный экран телевизора, где пропитый пищевод ис‐
кал от фиброскопа спасения, и травил анекдот про Саркози. Все
обожали Шарля. 1.60 — росту, 110 кг — приросту, этот весёлый
«квадрат» был любимцем мед‐ и просто публики. Кто бы мог
подумать, что этот грузный «шкаф» такой лёгкий на подъём,
в нём всегда просыпалась весёлая провокация и отзывчивое ху‐
лиганство. А когда он засовывал свои толстенные руки в опера‐
ционную зелёную пижаму, то, обязательно кто‐то из тут вечно
бродящих «девочек» должен был изо всех сил тянуть её за край,
чтобы та смогла занять на могучей спине своё законное место.
Кто бы мог подумать, что этот «медведь»… товарищ Ста‐
лин, он большой учёный… вместе с профессором Жиро выки‐
нул на прилавок медмагазинов справочник пилюль и таблеток.
«Пилюли» уже переиздавались раз десять — этот гросбух‐грос‐
book‐1385 страниц. И медицинская пресса Франции назвала
этот том‐справочник «милым другом» каждой семьи. Бубу тоже
пошутил, по его мнению, весьма удачно: «Руководство для
больных врачей и здоровых больных». А «Le Monde» уже тоже
замахнулся от удовольствия: «Здесь всё, что вы хотите узнать о
всех лекарствах». Но его любили совсем не за это. Открытый
смешливый нрав, непосредственность, полное отсутствие сно‐
бизма и гонора, при присутствии (инкогнито) особо ощутимого
гонорара. Всегда на лице улыбка, которую невозможно было
стереть с него, ни при каких обстоятельствах. В общем, Та‐
жеж — «милый друг» — Мопассан новый!
— Salut, bande de cloches!
— Oh, Boubou!
Шарль перестал травить про политику и перешёл на личное:
— Воло, я «Тошибу» купил — проектор. Экран 4 на столько
же. Квадратных. И весь week‐end на диване‐провалялся…
— «Мост Ватерлоо», небось? — Лестрат хихикнул издева‐
тельски.
— Порнуху!..
Это было высказано так симпатично, наивно и искренне,
что все присутствующие грохнули смехом. А Патрик Лестрат
опять влез ехидной:
— А жена? Что жена?
— Не спрашивай, чуть не убила…
В зал вошла медсестра Нина:
— Шарль, кофе…
— Спасибо, Ниночка, теперь продержусь…
— Вот он!.. Вот и он!.. Полип — собака! — вдруг закричал
Тажеж, — готовьте лазер и петлю.
На слове «петля» из первой операционной высунулся Анд‐
реани, корсиканец, самый заслуженный специалист этого
«микрокосма» — дома сумасшедшего.
— Тони. Ну, и как?
— Ах, это ты. Сколько раз ты мне задавал этот идиотский
вопрос?
— А, про Корсику? И про «Muerta»? И про закон — «за‐
ткнись (не в тряпочку) — пулей»? Я, кажется, нашёл.
— Колись!
— Две недели тому я был в Ажакко. У меня там тётка.
Юрист, но не простой. Ей — за восемьдесят. Ну, бывший пред‐
седатель суда Парижского. Чуть ли не кассационного: послед‐
няя инстанция, если чего кому надо скинуть. Накинуть — это
другой. Она — столп республики: его мантия белая, настоящие
лапки соболя (у всех других эрзац — кроличьи, ты же сам по‐
нимаешь — чёрной краски хватает). Побрякушки, медали, ко‐
мандор чести и такого же Легиона. Ну, в общем, опора, как
башня — Эйфелю и Парижу! Если праздники — то только её — в
президиум. Как Симон Вейль, что ли — до абортов и после. У
неё дом в Basteliсa. Сухонькая, но вся в кружевах, как кодекс
Наполеона. А в Basteliсa — выборы. И «независимые» случайно
в то воскресение два места в местный парламент вырвали, как
Fiori Alain, конкурс хоралов, в этом.
На небольшой площади перед церковью уже местные рот
открывали… 167 жителей в белых рубашках высыпали… уже
столики, вино Корсики, колбаска копченная с чердаков, стака‐
ны, целуются, обнимаются все со всеми… И тут же карабины с
них повытаскивали… палят в воздух — такая традиция, победи‐
ли. Мадам Сантони — тоже тут… И вдруг у соседа карабин про‐
сит… Тот обалдел, но — тянет. Так она его в воздух и три раза на
курок… Атмосфера. Разрядиться нужно, разрядить.
Потом её коллеги в Париже eё официально спрашивают:
— Мадам Сантини, как же так… вы ж — опора, почётный
Легион, бастион Республики, медали‐соболя, вы же за неё —
грудью должны и всегда, а тут «независимые»… за отделение и
корсиканские арии?..
— Сама не знаю, девочки, я ведь никогда — на курок, всё
больше — деревянным (молотком) по кафедре… Бог попутал,
всеобщим энтузиазмом, как гриппом «А», заразилась…
— Вот, Бубу, что такое Корсика… и её характер, — Андреани
повернулся и скрылся за дверью, где его ждала очередная ко‐
лоскопия, то есть действо противоположное, подумаешь —
фиброскопии.
Тут из грузового лифта, взвизгнув старыми колёсами, выка‐
тилась каталка, на которой пожилая дама, мадам Кобзон, 88‐ми
лет, которую он уже видел утром на предмет операции аппен‐
дицита. Жак — санитар, придержал «лошадей». Мадам Кобзон,
собой потерянная и всеми тоже, на «предмет», тронула его за
руку… Уже прогресс — узнала:
— Доктор, куда меня?
— Куда и всех, голубушка… на операцию.
— А зачем?
— У вас же аппендицит.
— Ну, и что… раз Бог дал…
— Резать надо, то есть не резать, а вынимать…
— Так, они из меня там душу…
— Нет, душу оставят, только его вынут….
— А вы ко мне придёте потом?
— Обязательно (о, Господи, комок в горле).
Каталка, взвизгнув, понеслась направо. И он тоже за ней
следом.
В раздевалке главного операционного блока дым стоял ко‐
ромыслом. Бедная мадам Кобзон! А ведь и правда — вынут…
Ортопеды, хирурги, офтальмологи, анестезиологи, медсёстры и
санитары, перемешавшись с друг с другом, готовились «заку‐
сить» сообща. Кто‐то натягивал исподнее, кто‐то его с себя сни‐
мал… Старшая медсестра Изабель, 38‐ми, холодная, как толед‐
ский клинок‐разводка, резала в углу парижским скальпелем
огромную пиццу на картоне. Такие же круглые две другие ждали
её «прикосновений» прямо на каталке. (Бедные!). Топи, у окна,
болтал с весёлыми ассистентками о странностях «Diprivan»‐а, ко‐
торым умертвили Майкла, то есть Мишу Джексона. Ингвер сидел
на чёрном, промятом «операционными» ягодицами диване,
предлагая свои колени в качестве удобного седалища, тоже ка‐
ким‐то «птичкам», впорхнувшим сюда из гинекологии. Бутылки
на импровизированном длинном столе готовились к штурму и
натиску участников этого весёлого спонтанного борделя. Ну, как
бы… к перерыву на обед. Бубу спросил у кого‐то:
— Гуляем?
— Сломка устроил…
— Сам «соломенный» начальник вместе со своим помощ‐
ником Эриком разворачивал какие‐то пакеты. Три санитара‐
перевозчика тащили какие‐то стулья и медицинские табуретки.
Стоматолог Труя, брат какого‐то известного кинорежиссёра, то‐
го, который, похоже, « Макс и Максимонстры», рассказывал
своей ассистентке, с которой они вырвали этим утром 16 «ко‐
ренных» (мудрости), свои впечатления от знаменитой пьесы
«Диалог п….», которая с бешеным успехом завоёвывает Европу
всё больше и больше, а в Париже она уже шла — шестьсот!
(Надо же… жертвы с палачами в диалоге… а у нас всё по‐
старому. Будет с кем поговорить… Может, специализацию сме‐
нить?). Красавчик‐ортопед вырвал из знаменитой бутылки «Ба‐
рон Ротшильд» — «Agneau Rouge Réserve» — 2007 — «Специ‐
альное, красное — для овцы» (?) — пробку и обратился к
присутствию, подняв гранёный стакан:
— Ну, вот… Мы и собрались. Мне приятно
со всеми вами
чокнуться…
— По‐моему, ты уже… — вполголоса буркнул кто‐то.
— Вы столько сделали для больных…
Бубу подкинул с места и во весь:
— И для здоровых…
Все хихикнули.
— Вот… Вот. Чтоб мы так жили… и дальше.
Все засмеялись, зачокались, затолкались и «поплыли» ов‐
цами к импровизированным столам, сооружённым из огром‐
ных ящиков, в которых перевозилось всё это «железо» — орто‐
педическое «барахло» из клиники в клинику, к пицце, к
красной, прекрасной «овце» еврейского миллионера. Теперь
уже никто никого не слушал, все перебивали друг друга… «Ов‐
ца» делали своё дело, в большей степени, чем «пиццевые» тре‐
уголки, нарезанные этой Изабелью Холодной. Сломка поставил
стакан и вытянул из кармана очень модного пиджака (не Жме‐
ринка — Париж, «Георг V»?) пачку фотографий. Несколько че‐
ловек склонили вежливо головы.
— О, как тут было интересно… Я — в Ницце. В одном отеле
с… конечно, четырёх…
Зашелестели имена с «эс»… французских актрис, как их ве‐
черние платья и драгоценности, взятые напрокат и надолго:
— Я — вот тут… с Изабеллой… Аджани — узнаёте… А вот тут
сбоку — сидит, а я стою — Софи Марсо… А вот… мы так весело
тут смеёмся… с мадемуазель Бинош. А это — Дорлеак. Как вы
её не узнали… постарела Катрин — жена Мастроянни. Меня
ещё хотели познакомить с Анни…
— Жирардо? — спросил вежливо кто‐то.
— Айземайлер помешал… Там ещё из Нью‐Йорка прилете‐
ла Николь Кидман…
Хитрец Ингвер тут же влез, мягко скрывая иронию:
— Осталось только с Симон Морган… посидеть… на «Набе‐
режной туманов».
Топи, оставив своих девок, подтянулся:
— О чём это он? Он, что, спятил? Квартира с террасой —
под Эйфелевой… Деньги — есть, реноме… на весь Париж, хи‐
рург — если не от Бога, то от — ангелов…
— Может, от этого?
— Н‐да… Слаб человече!.. Прав Экклезиаст: « Vanitas
vanitatum»!
— А как по‐русски?
— Суета сует и всяческая суета…
— Вот… вот… он всё имеет, а такое впечатление, что — ни‐
чего.
— Ну, я помчался.
— Да, тебя уже искали…
— Меня всегда ищут.
— Счастливчик.

0 этаж — вровень с землёй

Русский директор французской клиники стоял, скрестив ру‐
ки на груди (нормально: «Carrefour»‐«Перекрёсток») и слушал
какую‐то симпатичную самочку, которая почему‐то оправдыва‐
лась: «Да, не виновата‐я»… Приостановив элан, Бубу кивнул.
— Привет, Витя… (на родном).
Месьё Наливайко бросил «пардон» невиноватой собесед‐
нице и тут же перебросился фразой:
— Скрестим в субботу (шпаги, в смысле — рапиры)?
— Да Винчи… Мой week‐end на тебя «вкалываю».
И он рванул дальше и был прав. Старшая сестра консульта‐
ции, толстая, симпатичная Катрин по прозвищу «консульша»(у
неё любовник был консул — инсульт, потерял место, и около
неё тоже, из Уганды), дружески зашипела:
— Бубу, давай… их уже десять… Бунт зреет…
Через три минуты «консульша» влетела в кабинет:
— Держи… двадцать шесть!
И список пациентов на сегодня тяжело лёг на стол. За шесть
(часов) — 26. Пятнадцать минут — на каждого. Консультация —
первая встреча больного с врачом: первый контакт (Контакт!),
первое объяснение, первое признание или «не», первый кон‐
фликт, но не инфаркт, слава Богу. Именно тут выясняется воз‐
можность проведения анестезии: как, чего, зачем. Прямо как у
Цветаевой: «Сколько возможностей вы унесли и невозможно‐
стей столько…» Второе — тут, в этой клинике, абсолютно ис‐
ключается… — иначе: «Вали, отсюда!» Но Бубу, который кроме
этой «хлебной» задачи видел в этом деле ещё — ежедневную
встречу с французским народом, хотя больше половины этого
«пригорода», тут, в одиннадцатом, составляли «выходцы», как
и он, иностранцы. Но это позволяло сделать «социальный раз‐
рез» этого общества, который, он не знал почему‐то, но ему
был нужен. И если позволяло время (а не позволяло оно нико‐
гда), то разговор по душам, реплики, фразы иногда открывали
непредвиденные консультацией горизонты. За «лесом» про‐
фессиональных вопросов: имя, фамилия, профессия, кто опера‐
тор, осложнения и анамнез — иногда приоткрывались истин‐
ные проблемы. Одна реплика в сторону, один шаг, и — «жизнь,
как сюжет» или «сюжет, как жизнь» — приобретала сюжет, раз‐
вёртывалась улыбкой, плачем, истерикой или неожиданным
признанием. Тут конфликт с бытиём или бытовой конфликт, и
никуда от него, Сергей Сергеич, не деться. А главная тема этой
анестезиологической «незабываемой» встречи — страх (в гла‐
зах у пациента), а вдруг не проснусь. Но у Бубу на это всегда
была в запасе коронная фраза:
— Да вы спать и не будете. Небольшой укольчик, под мест‐
ной (анестезией) — и вам будет спокойнее, чем мне.
Он всегда после этого дня, сеанса консультаций, «просеи‐
вал» в памяти то, что осталось от него этого.
И повалил народ французский.
Сначала, в первый час работы, не было ничего особенного.
Обычные: артериальное давление, пульс, ЭКГ, анализы, стето‐
скоп… три фиброскопии, но уже тоже с первыми тремя дамами
на «выданье», то есть с будущими роженицами, появилось
первое недоумение, чтобы не сказать подспудное, пудовое
раздражение, которое нельзя было выплеснуть.
Первая вдруг заявила:
— Мне бы к Новому… муж требует! (Ну, году… родить, в
смысле…)
Вторая была более зрелая, подготовлена политически, но
тоже идиотка:
— Доктор, помогите, я бы хотела… ко дню Парижской ком‐
муны! Пусть хоть мой сын днём рождения отметит баррикады и
забастовки… У меня отец старый коммунист, каждый вечер
«Интернационал»… под аккордеон (?).
А третья, «жертва наоборот — аборта», мадам Plugate, бы‐
ла особенно откровенна, плюгава и цинична:
— Я хочу родить 28‐го! И не днём позже… Не хочу налог
платить лишний этому государству!
Ну, и ну… «плюгавые» и «плюгатные» налогоплательщики!
Он вяло отбивался от этих пузато‐арбузных дам, напоминая
им, что с этими экзистенциальными требованиями и первопре‐
стольными вопросами нужно обращаться к другому, специали‐
сту по «нижнему» профилю:
— Это не ко мне, это к вашему гинекологу. Это он решает,
кому разрешить, а кому только «ся».
Она ещё только вошла, а он уже почувствовал, что это за‐
нудство с беременными кончилось, вернее не кончилось, а так
только — передышка, до новых «поственечных» встреч.
— Можно? (Уже прогресс!)
— Мадам Крафт? (список выручил)
— Мадмуазель, но это — не важно.
— Для нас — да. Аа… фиброскопия… Ничего страшного…
пять минут…
Пять‐шесть вопросов — и напряжённый испуг в её глазах
растаял. Взгляд потеплел, она уже с уверенностью сидела на‐
против, в кресле.
— А я проснусь?
— Ну, конечно. У нас все просыпаются.
— Вы «лямку тянете»?
— Да — в литературном архиве и процессе тоже…
— О‐о… Бубу почувствовал неподдельную радость. Слава
Богу, что хоть одна интеллигентная «самочка» попалась. Стран‐
но и ничего сексуального, хотя мадмуазель Крат вполне… Так,
может, товарища по «оружию» встретил? Она отметила его
благожелательность, это придало ей смелости, и добавила:
— Я ещё пишу диссертацию. По Ромену Гари…
— А по‐русски?
— Нет… хотелось только «Я вас не люблю»… Она улыбну‐
лась, доверчиво, как бы противореча себе, сказала по‐русски.
— Это уже кое… что. И он лукаво перешёл на русский:
«А я вас…»
— Что вы сказали?
— Тоже самое что и вы, но не на языке Рассина — Ромена.
— Вы русский?
— Разве не слышно?
— Ещё как, но для меня это — музыка. Может быть, вы мне
поможете? У меня немедицинский вопрос к вам. Скорее психо‐
логический. С корнями русскими.
Бубу рассмеялся:
— Ну, если с корнями… Я тоже люблю Гари. А психолог я,
во!.. — заметил шутя он. Время поджимало, но он решил растя‐
нуть эти несколько минут неожиданного удовольствия.
— Я где‐то «откопала», что Ромен Гари вызвал на дуэль
Клинта Иствуда, из‐за своей, то есть будущей… Тот с ней ку‐
да‐то в LA съездил… на природу, в каньон. Клинт струсил,
странно для «инспектора», но не за «птицу» Сэберг, которая
летела умирать в Париж. А в фильмах у Иствуда все инспек‐
тора носят имя Гарри. Как вы думаете — это перенос‐ответ на
дуэль? Компенсация за проявленную слабость? Намёк на не‐
совершенство?
— Право, не знаю, но возможно, особенно, третье…
— Я всё про него… дошла до точки.
«Графенбергера», — подумал про себя Бубу и улыбнулся.
(«Точка Графенберга», точка, которую ищут уже семьдесят лет
узкие специалисты. Так и не нашли. Точка, которая доводит
женщину до точки «кипения» — мультиформатный и широко‐
экранный, особенно длительный оргазм).
— А, кстати, доктор, дорогой, а что такое «Точка Гуттенбер‐
га»? «Белфонда точка»?
Чертовщина какая‐то.
— Я — не сексолог, а только жалкий практик.
Но он всё‐таки ответил доверчиво‐симпатичной Крафт:
— Вы, наверное, имеете в виду «точку Графтенберга», ко‐
торую все женщины ищут. От неё зависит высшая степень их
удовольствия, оргазма.
Она даже не потупилась, а рассмеялась:
— Какая же я дура, Гуттенберг… Морочу вам голову. Это же,
который первую книгу — в Германии, и «Летающий верб‐
люд»… — последнюю, на bd. Voltaire, 33. А, кстати, последнее:
— Что такое по‐русски «приметы»? У меня текст застрял…
— Сюжет для небольшого рассказа, я шучу… — дружески
сказал он.
— Рост, глаза, цвет их, волос тоже.
— А особые?
— Ну, это, когда вы на пианино… или из «парабеллума»,
а также, если вы с «Графтенбергом»… (встретитесь).
— Спасибо, — и уже направляясь к двери, подняв левую
бровь, мадмуазель Крафт — стокрафт, бросила:
— Вы думаете, я проснусь?
— Я всё сделаю, чтобы вы не уснули.
Открыв дверь, она остановилась:
— Да, кстати, у меня есть что‐то для вас… — она открыла
портфель и протянула несколько листков А4 — копия, по‐
русски, в помойке у нас нашла, может, это вас… — и мягко при‐
крыла дверь.
Неожиданная «ксива» жгла руки, хотелось окунуться, но в
дверь ломились. Потом, в течение двух (часов), снова была «тя‐
гомотина»: садитесь, ваше имя, хирург, анамнез, осложнения…
Правда, один современный «крестьянин» из под Орлеана (из‐
под «девы»?) допрашивал, на сколько дней протянется «изоля‐
ция», как он выразился, «карантин»: «У меня же — 150 голов,
кто же доить их будет, «выменами» трясти?». Да, ещё одна эст‐
радная певичка с вывихнутыми коленями и мозгами, тоже тре‐
бовала «сроков», как Холидей Джонни, поскольку у неё турне
«мозгов этих», по Франции и Наварре.
Потом появилась пара Стенн. Она — дама лет шестидесяти
трёх, у него галстук, как у Кинга, с попугаями. После медицин‐
ской части началась мореходная. «Попугай» вдруг разошёлся:
— Я ведь ещё недавно — молотом!
— В играх?
Он посмотрел на «молотобойца» внимательно: бицепсы не
так чтобы очень… олимпийски не выпирали, трудно было пред‐
ставить Стенна с молотом, особенно после Мухиной.
— Нет, правда?
— Мы «La France» отковали.
— Кобылу?
— Лайнер. Гордость нации. Гавр‐Нью‐Йорк‐туда‐сюда…
— Кто же его куёт? Его — варят.
Мадам Стенн первая не выдержала.
— Их шестеро было — на наковальнях…
— Кузница кадров?
Тут уже её муж подключился:
— У «La France», как и у «Титаника», много перил, завиту‐
шек было… Помните по фильму, зал главный там, и к нему по‐
лувинтовая винтом разворачивалась, к столикам и эстраде… Но
это не самое… самое — это то, что мой старший брат Эрик —
бесплатно два раза Атлантику на нём «перемахнул»…
— Единственный, кто сподобился, — подкинула жена мо‐
лотобойца‐бойца.
— Эрик у нас был за старшего. Нас шестеро было, и за за‐
слуги «кованые» нам дали бесплатно билеты на первую «ход‐
ку» на нём из Гавра — в Нью‐Йорк. Правда, в третьем, седьмая
палуба. А там… дым коромыслом со смыслом… 250 труб — ор‐
кестр, но Эрик его не расслышал. На второй день «похода» —
отмахался и прямо на борту — «откинул». Капитан и «Quai d’
Orsay» — в ужасе: инаугурация, нужно Францию представлять с
шампанским, с флагами, а тут — выноси… Ну, и решили вместо
американского морга обратно домой везти… Хотя — был вы‐
ход: на доску и в Атлантику… По‐моему, доски не было — не
нашли… Так и пролежал Эрик — в холодильнике, где вибрация,
у винта натрясся (От винта!..). Теперь он в Арроманше, лежит
спокойно, наплавался. Мы ему плиту‐наковальню…
Довольные супруги‐молотобойцы Стенн поднялись и «от‐
плыли» восвояси.
Тут «консульша» телефонным звонком рванула:
— Какой‐то сумасшедший к тебе по личному рвётся…
Дверь резко открылась и какой‐то человек, в кипе и осо‐
бенно небритый, рванулся к его письменному…
— Еврей?
— И что?..
— К Богу пойдём…
События разворачивались, как в одноимённом фильме
«Тора… Тора… Тора…»! Бубу не знал, что делать? Вытолкать?
Звонить в полицию? Звать Топи — специалиста по религиозным
вопросам? Но ведь, по личному… А этот «Борух Адонай…» стал
уже у стола молиться, раскачиваясь, да так, что его пейсы при
каждом поклоне касались торы‐компью‐тора. «Тора… Тора…
Тора…»? Потом он открыл портфель и начал вытаскивать какие‐
то инструменты и спецпринадлежности: чёрные лакированные
ремни, какую‐то коробочку, тоже чёрную, которую он прикре‐
пил почему‐то к себе на лоб. Он не мешал этому «штурмовику
еврейского бога» проделывать эти малопонятные ему манипу‐
ляции. Сначала тот опутал свою правую руку ремнями, потом
его — левую, и при этом не прекращал:
«Baru’h Ato AdonaÏ elo‐Hénou méléh haolam acher ridechanou
benit‐svotav vetsivanou lechadalik ntr chêl chabbat kodech».
Затем напор стал иссякать, и незваный гость (похоже — не
татарин), сбросив свою лакированную сбрую, прочитал в по‐
следний раз что‐то из Ветхого… и так же быстро исчез, как и
появился. Что ж это было?
Богову — богово, но что он тут проделал на приёме, в лого‐
ве атеиста? Ну, и денёк…
Потом потянулись (ещё десяток) уже нормальных (со сто‐
роны) пациентов. Кто‐то жаловался на анемию, кто‐то на кла‐
устрофобию, другие — на соседей. На боль в коленях, на нало‐
ги, на лечащего врача, на импотенцию. Кто‐то признавался в
любви к наркотикам, кто‐то боялся потерять память и свою
жену, объясняя ему, что по его «пациентному» мнению, мест‐
ные анестетики могут «сломать» эрекцию, а у него она и так
«надтреснута», «шатается», и, наконец, одна дама откровенно
призналась, что анестезиолог, которого она видела раньше,
был намного симпатичнее того, кто перед ней сидит сейчас.
Разве все упомнишь… и ворох бумаг, которые одновременно
заполнять надо.
Он даже не заметил, как сгустились сумерки и часовые
стрелки его настенных часов подобрались к «восьми». Но этот
последний визит он помнил, как «любовь последнюю»… По‐
следним в его кабинет вошёл симпатичный человек лет сорока
трёх, на костылях, но чувствовалось по его лыжно‐гордому за‐
гару, что этот способ передвижения‐поддержки, надо пони‐
мать, вынужденный, не последний и не совсем свойственный
его натуре. « Лыжно‐горная жертва», — так он сам шутливо
представился.
— Месьё Тортелли?
— Он самый, — весело ответил горнолыжник.
— Артроскопия?
— Да. Обнял подружку.
Это его итальянское ему о чём‐то говорило, но о чём? Затем
последовал ещё (с его стороны) каскад вопросов, на которые
его пациент отвечал благожелательно, но у него было такое
ощущение, что межу ними возникла какая‐то странная нелов‐
кость, связь какая‐то…
— А вы работаете на лыжах?
— Да, я — юрист, — заметила «жертва», — судья.
О, лукавая сука — жизнь! Ну, конечно же… Лет восемь то‐
му, в хирургической клинике «Gentilly», которая стоит прямо на
«солнечном» авторуте А‐6, который ведёт прямо в бордель‐
Марсель, «компетентными» органами был произведён обыск, и
совершенно невиновный хирург‐ортопед, проведший до этого
пять лет в Аушвице, был ошибочно обвинён в мошенничестве, а
с ним и его команда анестезиологов.
Когда Бубу, в наручниках (как члена), жандармы подняли в
кабинет следователя, то первое, что он сделал — бросил моло‐
дому следователю и человеку(?): «Вы начали новое дело Дрей‐
фуса?» Этим «принявшим» и молодым был… Тортелли.
— А вы не изменились, — загорелый поправил правый кос‐
тыль.
— И вы тоже…
— Скажите, между нами… откровенно, вы были уверены в
нашей виновности?
— Как вам сказать. Нет, конечно, но государство не ошиба‐
ется… Разве только его слуги…
— Это мы уже проходили…
— Вы хотите местную или общую?
— Конечно же, местную… я ни чем не рискую?
— В меньшей степени, чем ваши многочисленные «подо‐
печные»…
Он поднялся. Сунул руку. Зацокали «подружками» костыли.
Вдруг остановился и через плечо бросил:
— И на солнце есть пятна…
— Особенно, если оно — это государство‐Левиафан.

Всё. Конец. Уф!.. Теперь только, если Адонай или кто‐то
другой захочет, то до восьми утра только «дамские штучки» —
перидуральные (родов обезболивание), а если «не»… позволит,
то «римские каникулы» — «Кесарю кесарево и сечению —
скальпель». Он отключил компьютер, сунул стетоскоп в карман
пижамы и стал собирать бумаги. Из кипы выскользнула одна…
подарок любознательной Крафт. Он нацепил на кончик носа…
Это было нечто. Жёлтая, от старости выцветшая «ксива» —
от руки, не от винта (год в год — восьмидесятилетняя) — загра‐
ничный паспорт, под советским гербом (образца) 1927‐го: шар с
железо‐инструментом: серп и молот — и колосья, обвитые ше‐
стью лентами — по одной на «зажрись»‐республику. Только
шесть ещё! Десять — ещё не добрали. Не дрейфь, ребята… до‐
берём скоро! — разрешала некой Аркадьевой (и фамилия‐то, в
«Чайке»‐чайнике, чеховская — Ирина Николаевна Аркадина, по
мужу Треплёва!) Людмиле Петровне с дочерью Таней, девяти
лет, податься во Францию и побыть в ней (?) и вообще, погуляй‐
те, мамаша, отдохните от наших ягод, нашей клюквы, наших
полей — везде: «за исключением Болгарии, Румынии, а также
Австрии, Северной и Южной Америки, Палест(р)ины(?), а так‐
же — Африки». На гербовом листе торчала фотография. Мать,
податель сего (вдова Аркадьева), некрасивая женщина с про‐
бором, из города Сретенска, от роду — тридцати, и такая же не‐
красивая (может, попозже лицом образуется) на «ксиве»‐сивая
дочь, смотрели с листа запугано и безнадёжно.
Паспорт был выдан для путешествия на Запад, сроком на
один год, с двумя красными печатями и одной чёрной, за но‐
мером 131359. Он был действителен для выезда из СССР до 31
марта 1928‐го, через контрольно‐пограничный и пропускной
пункт «Негорелое». За эту «ксиву» некрасивая и испуганная
Людмила Петровна «выложила» двести рублей плюс 20 —
в пользу Рокка (рока? квитанция № 73323). Внизу стояла графа
«приметы», про которую мадемуазель Крафт уточняла во время
Гари‐визита. Зачем ты? Куда? Кого увидеть? От чего сбежать‐
отдохнуть? С кем встретиться? Вернулись ли? А, потом, если…
наверняка, лагерь… если пропускной «Негорелое»… В «приме‐
тах» было указано: рост — (вдовы — гражданки) — средний,
глаза — серые, нос — обыкновенный, волосы — шатенка, а про
привлекательность — ни звука, и про судьбу дальнейшую —
тоже… Не то бумага. Не то — похоронка…
Внизу красными чернилами подпись, так скромненько,
слева… он обалдел — Генрих Ягода…
Вот уж, действительно: «Всё перепуталось… и не кому ска‐
зать…»

«Леонардо» ещё не готовился ко сну, но уже «откипал»…
Опустевали медицинские кабинеты, последние рентгеновские
лучи — на сегодня уже с трудом — «прошивали» последнюю
(на сегодняшний день) грудную клетку какого‐то алкоголика.
Чмоканье прощальных поцелуев — «до завтра», висело в воз‐
духе. Менялось «шило на мыло» — дневные команды устало
сдавались, заменяясь на «ночные» — «свежие», как хотелось
бы думать. И тоже «сдавались» на этажах больные, а здоровые,
поддавшись усталости, уже мысленно «ныряли», «отплывали»,
уплывали на метро в свои очаги, к своим чадам и домочадцам.
Уже какой‐то чёрный человек, и тоже Эрик, гремел ключа‐
ми и тушил свет в вестибюлях. Он уже сменил (до утра) на те‐
лефонном стандарте кокетливую Лизу с яркими пухлыми губа‐
ми, на которую с восхищением смотрело всё мужское
поселение «художника», которое догадывалось (или подозре‐
вало) об удивительных возможностях этого алого ротика
(тсс… — эротика!). Сиротливо завыли кофе‐автоматы, набира‐
ясь сил к следующему натиску, утренней «попойке». В лифте он
встретил Топи. Проехали вместе два (этажа):
— Са ва?
— Дальше не куда… А ты куда?
— Да нет, не домой… В книжный… в «la Marée» — болото.
— А на седьмом?
— Две — в стойле. Пока тихо.
— А с кем?
— Какая‐то новая, с Индийского…
— О, Господи… Дай тебе…
— И тебе тоже…
Он поднялся к себе, на девятый. Стол, кресло, приличный,
но «лежак», к сожалению, на одного, хотя в крайнем… телеви‐
зор, засаженный в стену, на два — в высоту (метра), чтобы не
задирать голову, через стенку душ и это самое… На столе слу‐
чайно открытая «Лолита» (честное слово: ещё не время, но —
готовимся). Во второй раз… А первый — лет двадцать пять то‐
му… Иося дал на ночь… Теперь — на все ночи… только шевели
(страницами).
На этот раз Набоков был открыт на 355‐ой: «За ними стояла
машина семейного образца, и красивый ассириец с сине‐
чёрной бородкой un monsieur très bien, в шёлковой рубашке и
багровых штанах, по всей видимости муж ботанизированной
толстухи, с серьёзной миной снимал фотографию (? — знак по‐
ставлен мной — В. З.) надписи, сообщавшей высоту перевала.
Она значительно превышала 10.000 футов и я задыхался. С хру‐
стом песка и заносом, мы тронулись, причём Лолита всё ещё
доодевалась, беспорядочно возясь и ругая меня такими слова‐
ми, какими, по моему мнению, девочкам не полагается знать, а
подавно употреблять».
У нас тоже есть ассириец, но он — гинеколог. Набоковская
цитата позволила ему несколько расслабиться. Вспомнилось,
как в эту «лолитную» («э»?) «белую» ночь в Питере он проси‐
дел над ней, как понимал он тогда Гумберта! Интересно, по‐
нял бы Гумберт его сейчас? Тогда за окном были «белые», а
сейчас за окном черно, какая‐то тьма египетская. Он «поехал»
окном и вышел на террасу. Потянул из трубки «Lognu Mistral»,
из самшита (самшута?). Внизу авеню Пармантье тоже готови‐
лось к ночи, и огромные «беременные» мусоровозы с рисун‐
ком бегемота, разевающего свою травоядную эту самую
(пасть), создавали «дежурные» пробки, забивая их в узкие па‐
рижские глотки‐«рю».
Справа — огромный медный таз луны приглашал сесть в
него. Он висел прямо над перилами террасы, и на сегодняшний
день — в смысле ночь, не предвещал ничего хорошего «дежур‐
ным анестезиологам». Он не знал, что по этому поводу думают
астрофизики, но по своему — личному… гравитационные силы
луны… тянут, тянут… беременных не только на бесконечные по‐
зывы и схватки, но и на финальную часть процесса — роды. На‐
роды — на роды! Ночь, как и эта «безмозглая» (луна), ничего
хорошего не предвещала.
Поскольку «квакающий» (телефон) обещал это проделать в
любую минуту, ехать домой или даже идти в пиццерию «За‐
сунь»(в смысле — куска, отрезанного треугольника), которая
рядом тут, не имело смысла. Он включил бессмысленный теле‐
визор… какие‐то здоровые мужики, то ли скандинавы, то ли
турки, таскали зубами тяжёлый грузовик марки «Вольво» (во
Львов?), который, как ни странно, тащился за ними сорок‐
пятьдесят метров. Потом эти горы мышц, от нечего делать, ста‐
ли кидать огромные брёвна через планку, на высоте пяти мет‐
ров, потом, о, Господи… показали документальный, но уже по
другому каналу… о Серже Гинзбуре, который уже «ушёл», ко‐
торый последние двадцать лет не мылся, пил виски и писал
остроумные песни. Кадр был симпатичный. Серж сидел с жур‐
налистом, мял сигару и вдруг, как Талейран, смял пятисо‐
тфранковую банкноту и поджёг её, чтобы «дать себе прику‐
рить», а также — всей курящей и нет — Франции.
Потом, по 11‐му, был футбол, и он, уставясь тупо в экран,
жевал сэндвич с сыром и колбасой и запивал из (ранее выпав‐
шей в руку, из кафе‐автомата) банки холодной «Кокой», по‐
том — по 15‐му — волейбол, но на «ручном мяче» он закрыл
глаза и провалился, так и не дотянувшись до «Лолиты», которая
знала столько слов, из неприличного.
В три пятнадцать ночи телефон «квакнул», потом ещё и
ещё… Какой‐то голос с лёгким акцентом произнёс в трубку:
— Доктор, тут воют. Надо помочь…
Плеснув в лицо горсть горячей воды, чтобы окончательно
«оклематься», натянув пижаму, он по лестнице спустился на
два этажа, туда, где день и ночь — дни рождения…
Чёрная акушерка, откуда‐то с дальних островов, плавала по
отделению, как в тумане. Она бродила, как лунатик из зала в зал,
за всё хваталась, но не доделывала… и бордель стоял дикий. В
первом родильном зале слышались крики, стоны и вопли.
— Спокойнее, мамà!..
«Mamà» — еврейская мама, вся растрёпанная и потерянная
дама, сжимала зубы и тяжело дышала.
— А подышать, а подышать? А кто будет «подышать»? —
суетилась акушерка, протягивая мятущейся кислородную маску.
Из истории болезни (то есть здоровья) дамы он уже знал, что
это её «шестое бремя». Рядом с ней сидел тоже еврейский чело‐
век с синевой отливающей бородой. Он нёс, как ему казалось,
«спасительную беседу‐ахинею» и тоже назубок читал молитву.
— Леечка, — он гладил её руку, — а вот и доктор… И потом,
тебе не в первый… вспомни… В шестой — раз плюнуть…
Мадам Лея стыдливо спрятала молитвенник под подушку и
полная решимости, собралась с силами и села на край «рабоче‐
го» стола — кровати:
— Колите. Я — на всё…
Чтобы как‐то смягчить атмосферу, он тоже поддакнул:
— И я тоже… — и натянул стерильную «резину» — перчатки
на руки.
Акушерка с острова (Пасхи?), подвинула стерильный стол и
стала накрывать его для относительно деликатной манипуля‐
ции, бросив опять «пятиразовой»:
— Выгните спину и выю…
Краем глаза он наблюдал за её «сонными» движениями.
Казалось бы, в этой манипуляции нет ничего сложного… но сто‐
ит только нарушить правила, как риск инфекции в этом полу‐
сантиметровом пространстве, в трёх миллиметрах от спинного
мозга, куда он сейчас пытался проникнуть, грозит непредска‐
зуемыми для жизни последствиями. Она выбросила на сте‐
рильную простыню тоже всё стерильное: шприцы, чашки, иглы,
пластырь и тонкую трубочку‐катетер, через которую и подавал‐
ся анестетик по назначению, чтобы там, где все эти нервные уз‐
лы, всё, к чертям собачьим, обезболить…
— Как вас зовут? — сквозь зубы, тихо спросил он свою по‐
луночную помощницу.
— Суламифь. Это моё первое здесь дежурство. А раньше я
на острове… в Индийском океане.
Он подавил неистребимое желание пошутить: «Суламифь…
надеюсь, я не буду Олоферном» — и кинул сизоватому мужу
Леи в склонившуюся перед Богом кипу:
— Пожалуйста, оставьте нас, только на несколько…
— Исаак! Не оставляй меня!..
Саломея (Ноев ковчег какой‐то, а может, Библия с Эрмита‐
жем) тоже вдруг проснулась:
— Давайте, давайте!.. Через десять минут войдёте.
За окном проехала полицейская машина и, эти идиоты
включили сирену в четыре ночи. С добрым утром, тётя Хая… со‐
всем обалдели!
— А выгните спину, как кошка, которая в ярости… сердиться
на — кота.
— Укольчик!
Он сделал местную анестезию и взял иглу в 12 сантимет‐
ров, через которую нужно было провести катетер.
— Лея, что бы ни случилось — не двигайтесь!
Игла прошла кожу, связки, и между двумя позвонками ос‐
торожно двигалась, миллиметр за миллиметром, в периду‐
ральное пространство. Хлоп… Ну, слава Богу. Через иглу он без
всяких трудностей провёл катетер, закрепил его на спине широ‐
ким клейким пластырем… Осталось ввести дозу, а после уби‐
раться к себе, на девятый, восвояси.
— Физраствор!
Акушерка с неизвестного острова, отпустив мать пятерых с
половиной детей, которую она держала, протянула правый ку‐
лак над стерильной чашкой, в которую пыталась вылить эту
жидкость. Ампула была прозрачна, и на ней синим была отпе‐
чатано «что есть что», на её стеклянных стенках. И вдруг он уви‐
дел на горле ампулы, в зажатом кулаке акушерки, полтора си‐
них обода. Ещё не понимая в чём дело и боясь привлечь
внимание стонавшей («е», «у» и без «ю», конечно), но в созна‐
нии Леи, он зашептал:
— Вы что даёте? — и почти потерял сознание, увидев в её
разжатом кулаке нечто…
Лея, уже наполовину успокоенная процедурой (но только
наполовину), ещё оставалась один на один со своими предро‐
довыми делами (схватками) и молилась своему Богу, звала
Адоная.
Вместо того чтобы дать невинный физиологический рас‐
твор — NaCl c одной синей на горлé ампулы, Саломея с Индий‐
ского приготовилась влить тоже бесцветный раствор‐смерть,
тоже из ампулы, и тоже из горла, но уже с двумя кольцами —
KCl. Раствор хлористого калия (сердечного иона) даётся только в
разбавленной концентрации и только в определённых условиях.
Инъекция в перидуральное пространство десяти миллилитров
(потассиума) предложенного лекарства в течение пяти минут
вела к неминуемой смерти матери и плода из‐за фибрилляции
сердечных желудочков, приводила к полной остановке сердеч‐
ной деятельности, этой безмозглой мышцы‐насоса. А кроме то‐
го, на глаз совсем невозможно было отличить в чашке эти два (в
прямом) бес‐цветных «судьбоносных» раствора…
О тюрьме думать уже совсем не хотелось… Уже… было.
Вошёл «ассириец» Исаак, приглашённый опять «пострадать
вместе» в этом импровизированном ночном котле — «страда‐
нием‐вариусе»:
— Уточка, всё в порядке?
— Сейчас засадят… в пластик… Ох, не могу!..
— Лея, бери от них (схваток?) всё, что можно… наслаждай‐
ся. Это — последние…
— Дурак ты, Ися… — и её повело в раз последний.
«Ассириец» в кипе повернулся к нему:
— Спасибо, доктор, — видя, что его «шестиразовая» жена
слегка порозовела и успокоилась. Родовые схватки, «схватив‐
шись» не на шутку с полупроцентным бупивакаином, понемно‐
гу оставляли Леино «поле боя», боль пошла на убыль, также как
и вообще любая любовная боль.
Его трясло. Хотелось схватить эту ничего не понимающую, с
островов, тётку, и ударить её об стену, выругать, обложить ма‐
том, мать её, Суламифь… передушить всех этих экзаменаторов,
которые этой идиотке диплом выдали… хотелось… не быть
Олоферном. Он вышел в коридор. Минут через десять эта, зе‐
вая, выплыла тоже.
— Что‐то не так, доктор? — всколыхнулась она.
Он захлебнулся яростью. Что сказать? Что сделать? Сейчас,
тут, ночью?
— Вы понимаете, что вы сделали? Что в ампуле, которую
вы мне протянули — мгновенное убийство? Вы понимаете, что
мы были в трех секундах от смерти? И что никакое «спасение»
невозможно?
Она побледнела:
— Я не хотела. Ошиблась чуть‐чуть. Третью ночь дежурю.
Он поднялся на девятый, его трясло. Убить мать шестерых
прямо на глазах её «сизого». Сюжет для небольшого рассказа и
большого «срока». Если бы не случайность… никакого спасения.
Никакого «парада»‐лечения. В три‐пять минут. Он вышел на
террасу. Огромное жёлтое пятно, несколько переместившись,
подбадривало этих, тут, на земле: «Телитесь! Плодитесь! Раз‐
множайтесь!». Поддержу, чем могу… сегодня гравитацион‐
ным… (полем). Он вдруг вспомнил, как 25 лет тому Вика, у него
в госпитале в Эльзасе, вечером, пока все спали, обходил все
медпосты (везде спят!) и выливал весь этот « пылающий алко‐
голь» — куда надо… Может, поможет?
На втором, в хирургии, медсестра Барбара читала какую‐то
книгу про оргии в Риме, с таким спокойным названием «Вот так
они и жили…», по‐итальянски. Он, не объясняя ничего, плюх‐
нулся на стул:
— Барби, дай спирта.
Видя его состояние и ничего не спрашивая, она налила ему
грамм пятьдесят «девяносто шестого»… разбавила водой, сде‐
лав его «сорок восьмым»… и протянула:
— Сядь поудобнее…
Он хватанул… стало теплее в голове и сразу всё, к чертям,
поехало: Суламифь, Да Винчи, Олоферн, Исаак, Топи и эта мо‐
литва, которую сегодня он уже слышал раз пять: «Благослови
нас, Господи, наш начальник, мы всё сделали, как ты приказал:
зажгли свечу в субботу…», но руки продолжали дрожать.