Юлия БЕЛОХВОСТОВА / Москва /

ФОМА

Об этом все сегодня говорят —
тот будто сам сдвигал могильный камень,
а эти с Ним встречались после сами
у входа в храм, или в торговый ряд,

и говорили с Ним. И лишь рыбак,
распутывая старенькие сети,
не торопился разговоры эти
ни прекратить, ни поддержать никак.

Не поднимая взгляда от земли,
он спрашивал с сомнением у братьев:
Его ли сняли в пятницу с распятья?
Его ли гроб в субботу стерегли?

Не постигая силами ума
возможности чудесного обмана,
кровящие, разверзнутые раны
дрожащим пальцем трогает Фома.

И лишь тогда, порвав сомнений сеть,
не рыбаком становится — уловом,
вдыхает воздух, выдыхает слово
важнее воздуха: «Воистину, Ты есть».

ПРИМЕТЫ

Есть улица, есть ночь, дежурная аптека
едва освещена унылым фонарём —
приметы моего двусмысленного века
проверены сто раз плаксивым октябрём:
ни разу не сбылись.
Переплетенья улиц
ни к встрече, ни к любви, увы, не привели.
На сколько городов мы с кем-то разминулись?
Кого в условный день и час не дождались?
И ночь не принесла ни счастья, ни прохлады,
ни вдохновенья строк, ни исцеленья сна —
унылым фонарём сквозь облачные гряды
проклюнулась едва незрелая луна.
Приметы вечно лгут, не верить в них полезней,
чем безнадежно ждать обещанных чудес.
Аптеки по ночам, как правило, к болезни.
И больше ни к чему.
По крайней мере, здесь.

БЛИЖНИЙ КРУГ

Мой ближний круг очерчен так давно,
так ловко замкнут, что не видно стыка.
Зима корнями сплетена с весной,
из лета в осень вызрела брусника,
и так горчат плоды её на вкус,
налитые уже багряным соком,
так тяжелы на ветке, что, боюсь,
из круга выйдет кто-нибудь до срока.
Но не сейчас.

Пока жужжит пчела
над медоносным счастьем внутрикружья,
течёт с небес янтарная смола
густого солнца, гром гремит снаружи.
А здесь, внутри, зеленые ростки —
трава, трава живучая, простая
цепляется за старые сучки,
мой ближний круг прочней переплетая.

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБ УТРО!

Не может быть, чтоб утро! Ни за что
не встала бы в такую рань, наверно,
но ты сказала, что уже светло,
и убежала умываться первой.

А я еще цеплялась за кровать,
за сбившиеся сны и одеяла,
но ты сказала, что пора вставать,
и ведрами в сенях загрохотала,

и напустила в комнату туман,
манящий запах жареных оладий,
и я уже ныряла в сарафан —
ни в чем себя не видела нарядней, —

укладывала волосы косой
по кругу — чем, скажите, не корона?
и выходила на крыльцо босой,
чтоб потянуться сладостно, до стона.

А после, умывальником звеня,
плескала воду, как когда-то в детстве,
а ты, смеясь, смотрела на меня
и с петухом давала полотенце.

ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Смотри на меня и слушай — шутить не осталось сил,
Виной наполняла душу до края, как ты просил,
А ты создавал волненье, и так — чтобы через край,
И так, чтобы дрожь в коленях — от страха за свой сарай.
Я в лодку сносила вещи и штопала паруса,
И — только бы сон не вещий! — боялась закрыть глаза,
Боялась забыть под утро безветренный берег-быт,
И весла сушила, будто без вёсел нельзя уплыть.
Но время пришло — затишье меня не обманет, нет,
Смотри на меня — ты слышишь, как бьётся волна во мне?
Теперь уже нет сомнений в бессмысленности молвы:
Не слушай предупреждений. Особенно — штормовых.